- Я не стану прятаться в доме господина Левенвольда, как наши незадавшиеся актеры! – огрызнулся отчаянно доктор Ван Геделе, и пастор отвечал ему, мягко и вкрадчиво:
- Клятва Гиппократа, милый мой юноша – она ведь еще связывает вас, не так ли? У меня пациент для вас.
- Арап-шталмейстер? Он справится и сам, без моего участия – он молод и силен, ему нужно разве что время, набраться сил, - доктор снова потянулся было к бутылке, и Десэ жесткими пальцами удержал его руку:
- Не напивайтесь. Возможно, сегодня вам доведется шить – а для этого требуется твердая рука. Я доктор для мертвых, не для живых – и то знаю, как тяжело положить хороший шов, если хватил лишку. Ваш клиент сегодня – не арап-шталмейстер. Там дело, возможно, куда хуже. Так вы едете – или останетесь благородно ожидать ареста?
- Еду, Десэ, - Яков поднял с пола докторский саквояж – и подумал, что сутки уже не выпускает его из рук, - Не забудь отправить к дяде лакея, - напомнил он Петеру, - и молись за меня, если ты у нас не агностик.
- В тюрьме мы были на ты, - уже в карете напомнил Яков черному пастору, и тот отвечал с усмешкой:
- Твой братец не в курсе нашей близости – и не надо. Раздобыл ты ведьмин амулет?
- Почти, - Яков вспомнил о своей оккультной забаве, показавшейся сейчас, после ареста бедняги Гросса, глупостью и ребячеством, - К утру принесу его к тебе в «Бедность», если прежде сам не окажусь в одной из камер.
- А ведь я могу спрятать тебя, - хищно улыбнулся Десэ, - У них на самом виду. В мертвецкой, или в пустующей камере – хочешь?
- Я не стану бегать от них, как заяц, - сморщился Яков, и Десэ тут же потрепал его по плечу:
- И правильно. Ведь Миньон тебя и не отдаст. Ты ему еще нужен, - и пастор заговорщицки подмигнул.
- Миньон? – переспросил Яков.
- Миньон, Красавчик – это старое прозвище шевалье Левенвольда, еще со времен петровского двора, когда он дежурил на дверях в антикаморе, и чесал пятки своей муттер Екатерине. Сейчас он, конечно, много бы отдал, чтобы старое прозвище поскорее забылось.
«Шевалье, - царапнуло Якова, - Да, он же младший из баронов – значит, именно шевалье…»
- Отчего же ты сам не взялся зашить своего больного? – спросил он у Десэ, - Ты ведь такой же врач, разве что тюремный.
- Я прозектор, - поправил его Десэ, - Моим пациентам не больно и не страшно. А живых, особенно некоторых – мне их, ты не поверишь, жалко. Особенно того, к которому мы едем – я давлюсь злостью каждый раз, перевязывая его, и когда-нибудь, клянусь, задушу мерзавца – егособственными повязками, чтобы он более не мучился…
В глуховатом голосе черного пастора послышались злость, и отчаяние.
- Кто это, Десэ? – спросил Яков.
- Увидишь.
Карета встала на обочине – пропуская на узкой дороге кожаный темный дормез, длинный, словно похоронные дроги. Яков и в темноте смог оценить, какие в дормез впряжены были лошади – породистые, горячие, словно огнедышащие посланцы из самой преисподней.
- Знатные у кого-то кони, - похвалил он невольно. Десэ проводил карету сощуренными глазами:
- Карета едет – выходит, все у них кончено. Нам стоит поторопиться. Поспеши! – крикнул он кучеру, и пояснил для Ван Геделе, хоть и совершенно непонятно, - Викинги рекомендуют воинам три дня ходить с раскрытой раной, но я другого мнения, считаю, что повязки стоит накладывать вовремя.
Возле дома младшего Левенвольда – Яков впервые увидел фасад его дома, украшенный мерцающими в темноте серебристыми вивернами – на каретном развороте уже стояла другая карета. Игрушка, шкатулка на высоких тонких колесах – воплощенная девическая принцессина мечта.
Десэ, завидев карету, в сердцах плюнул на землю, свесившись из возка:
- Дура Балкша, бес ее дери! Придется нам, доктор, обождать внизу – пока она не изволит убраться.
Яков искренне удивился – что делает в доме графа, да еще ночью, прекрасная колдунья Модеста Балк? Тем более, что Левенвольду она годилась в матери, если, конечно, нужна была ему подобная мать.
Десэ провел доктора в гостиную, озаренную скудно по случаю ночи, и сам присел на изумрудно-золотой диванчик. Яков тут же спросил, кивая на куртуазное благовещение:
- Настоящий у вас Ватто?
- Нет, сами рисовали, - буркнул Десэ, и тут же пояснил, - Я не смыслю в картинах. Эта – подарок от матушки Екатерины, по случаю обморока на балу старейшин, ну, и именин.
Яков не очень понял – кто из них падал в обморок, но спросил другое:
- А когда именины у Ренг…Рейн…
- У Рейнгольда? – рассмеялся пастор, - В мае. Т-с-с, вот она, пусть пройдет. Сиди тихо, - и сам замер в тени, как статуя.
На мгновение Якову и в самом деле померещилась на лестнице – ведьма Модеста. Черные спиральные кудри, тонкий стан – как у резного шахматного ферзя, и синие, даже в полумраке заметные глаза, и знаменитый низкий вырез у шелкового платья…Но то была другая дама, моложе на двадцать лет – Нати Лопухина. Она прошла мимо них, не глядя, никого не видя – в полувершке от пола, парящая в мечтах, пролетела на призрачных крыльях недавней победы.
- Это Нати, - прошептал Яков.
- И? – не понял Десэ.
- Не Модеста.
- Я и не говорил, что здесь Модеста. Та в Питере, на Лебяжьей Канавке, - пастор понял замешательство Якова и быстро пояснил, - Они мать и дочь, обе – Балкши. Идем же, хватай свою кошелку!
Они поднялись по лестнице, и Десэ, безошибочно определив верную – среди ряда одинаковых дверей – как и в прошлый раз, почти втолкнул доктора в комнату. Правда, на этот раз задержался на пороге с гневным вопросом:
- К чему это было? Балкша? Или ты, как спартанец, позволяешь лисенку терзать свои внутренности?
Яков оглядел полутемную спальню – пустую, как ему показалось. К кому обращался пастор – кресло перед зеркалом было пусто, и в сказочной смятой постели не было никого?
- Вот тебе лекарь, оставляю – развлекайтесь. А я – более не стану, - Десэ подтолкнул Якова еще вперед, и вышел, яростно хлопнув дверью.
Яков подумал было, что пастор говорил – обращаясь к пышному парику, на болване у зеркала – тот был как снятая с плеч голова. Странно было наблюдать все эти кудри, и локоны, и драгоценные шпильки отдельно от их изящного хозяина – а очень похоже выглядят и отрубленные головы на столбах, на месте казни – Яков за свою жизнь довольно их видел.
- Проходи же, Яси Ван Геделе, - он появился из-за ширмы, той, за которой – ночной горшок, и таз для умывания – и он все еще стирал с лица полотенцем то ли краску, то ли капли воды, - Дурной тон смывать грим водой, но иногда – уже сил нет…
Яков смотрел на него и готов был верить во что угодно – в доппельгангеров, в эльфийских подменышей… И вампиры тоже, когда их чары слабеют – делаются, в общем, довольно неприглядны…Без золота, и пудры, и кудрей, и стрелок – он был другой человек, самый обычный. Очень бледный – до пепла – с прозрачной кожей, бескровными злыми губами, и словно тушью прорисованными на серой бумаге – бровями, трагически поднятыми, и глазами, ночными, пропащими, акварельно-заплаканными. Черные волосы гладко зализаны были назад, и лишь за ушами начинались – волны, колечки…Пепельно-белый, и угольно, сгоревше-черный – вот каким он был без краски, младший Левенвольд. И золотой шлафрок, тяжелый, атласный, прежних его цветов – лишь подчеркивал превращение, из райской птицы – в черную моль.
- Куда же мне проходить? – спросил Яков.
- Да хоть сюда, - Левенвольд присел на край постели и приглашающе хлопнул по простыне узкой ладонью. Постель была такая, словно выдержала сто великих битв, вся перевернутая и, кажется, даже влажная еще кое-где, после бурной ночи. Яков так посмотрел на это грешное ложе, что пациент его немедленно прибавил:
- Я не стану с тобой спать. Только нужно же нам место – для нашего изящного рукоделия. Впрочем, боишься – смотри оттуда. Что скажешь?
Он встал, опершись коленом о край кровати, змеино вывернулся из шуршащего шлафрока – и Яков увидел на белой шелковой подкладке множество темных полос, высохшей крови. И несколько – алых, свежих.
- Что скажешь? – повторил сиятельный пациент. Ван Геделе с любопытством и ужасом смотрел на узкую, с очень тонкой талией, спину – казалось, графа пыталась унести в своих когтях гарпия, но так и не сумела поднять. В конкурсе с Анри Мордашовым и казачком-арапом этот пациент претендовал бы на заслуженный кубок. Яков сделал шаг, чтобы взглянуть поближе – но трогать это было никак нельзя, без анестезии.
- Это не кнут, это разрезано, - прошептал он почти про себя, - Бог мой, как? Дикий зверь?
Ночная охота, животное, с которым пришлось бороться? Или иначе – что?
- Когти химеры, - тонко улыбнулись бесцветные губы, - Ночь коротка, Яси Ван Геделе. Ты починишь все – до утра? Мне нужно еще поспать, завтра предстоит поединок с инквизицией, и мне понадобятся все мои силы.
Яков раскрыл саквояж, вынул бутыль с опием и подал Левенвольду:
- Это обезболивающее, извольте выпить все и лечь. Я сейчас буду готов.
Тот взял бутыль и, морщась, сделал пару глотков:
- Ты жалеешь меня, Яси. Я думал, ты примешься шить – сейчас.
- Для чего это вам? Вашему сиятельству нравится страдать?– Яков сдвинул шкатулки с туалетного столика, и принялся раскладывать инструменты – на белой тряпице, - Мне нужна еще теплая вода.
- За ширмой – сколько пожелаешь, - пациент поставил пустую бутылку из-под опия на пол, и улегся на постели, легкомысленно болтая ногами. Он снял свой шлафрок, остался в золотых кюлотах и шелковых чулках, Яков еще подумал – вот первый человек, у которого на чулках – чистые пятки.
- Я не люблю страдать, но кое-кто, кто крепко держит меня в руках – любит такое, зло ради зла, - продолжил Левенвольд, и голос его уже чуть плыл, и язык заплетался, - Он любит, а мне приходится любить – его. Я не утомил тебя болтовней, Яси Ван Геделе?
- Напротив, я жду, когда подействует опий, - Яков протер инструменты, приготовил шелк, - Пожалуйста, говорите, и что-нибудь длинное.