- И ты?
- Я – нет, я к Москве как цепью прикован. Но с господином Салтыковым мне и тут будет хорошо, поверь – он наш человек, и все больше наш делается, с каждым годом. Скоро – весь наш станет.
- А – я?
- И для тебя у меня нечаянная радость, - Виконт улыбнулся, показав зубы – белые-белые, как недавно покрашенный забор, - Прогон был от вора, про тебя и твою черную маму.
Иван ахнул – от радости и от страха. Сам вор обратил на него внимание…
- Конечно, не только про тебя, - тут же сбил с него спесь Виконт, - но и о тебе есть пара слов. Мол, неча шастать фраерам к нам под землю, не про них это место. Господам отныне хода под землю нет. Так что сбылось твое желание – лавочка закрыта, аренду я твою прекращаю, пойдем, заберешь маму – и адье. В доме живи, пока новый не сыщешь – но не дольше недели.
- Отчего вдруг? – Трисмегист и рад был, и растерян – что так мгновенно прекратилось его предприятие.
- Это вору знать, не мне, - пожал плечами Виконт, - Он решает – мы все повинуемся. Ты же царицу не спросишь – отчего одних она казнит, а других милует. Пойдем, дружок, к твоей богине – ты приберешь ее. А я – попрощаюсь.
- Черная Изида, и японская Черная Каннон, и гаитянская Эрзули Дантор, иссеченная шрамами, - так говорил Виконт, протянув руку – к стоящей на аналое иконе, приветствуя ее и прощаясь, - Католические черные мадонны Испании и Майорки, и черная Матка Бозка Ченстоховска, и черная индийская Кали – зло ради зла…Смерть, боль, ложь, и неутоленные желания, и любовь, приобретенная кровью и злодейством…Она исполняет желания – но понял ли ты, какой ценою? Догадался ли, перед кем ползали на коленях все твои петиметры?
Трисмегист не ответил – он собрал огарки свечей, и спрятал за пазуху – серебряный ящичек господина Остермана. Утром предстоял Трисмегисту доклад – последний – перед этим глубокомысленным господином.
- Черная госпожа ничего не умеет давать даром, - продолжил Виконт, - Мы покупаем у нее, или берем взаймы – и неизвестно, что хуже. И мы в любом случае – когда-нибудь ей заплатим. Петиметры этого не ведают, они привыкли брать даром…То-то будет им потом сюрприз.
- Не все такие, - возразил Трисмегист, - Вчера был один – он явно знал, кто перед ним. И платил – вперед. Он сказал – «здравствуй, шварце муттер», и разрезал свою руку – видишь, весь аналой в крови.
- Ну и дурак! – рассмеялся Виконт, - Эрзули Дантор не принимает кровь, кровь любит Папа Огун. Хотел бы я знать, кто это был у тебя, такой умный?
- Я не узнал, - отвечал Трисмегист, - Все же в масках, как тут узнаешь…С ним шулер был известный, тот, что в «Небесах» все играет, прозектор.
- А-а, - Виконт, кажется, понял – кто же там был, - И чего просил он у шварце муттер? Любви? Взаимности от своего предмета?
- Вот и нет, - Иван снял икону с аналоя и бережно завернул в тряпицу, - Die Freiheit – знаешь, как это переводится?
Глава 26 Анна Ивановна
Ждала-то она – не его…И другой помстился ей на пороге, когда Бюрен привел его в комнату. Если горят всего три свечи, и те слабые, из самых дешевых – неудивительно, что примерещился ей другой, и подведенные синим глаза – и показались синими.
Она воскликнула тогда:
- Гасси! – и, наверное, перепутала карты – множеству историков, потому что ту их встречу – уже сейчас перепевают на все лады досужие мемуаристы.
- Я тень вашего Гасси, его местоблюститель, его марионетка, - говорил он по-французски, склоняясь к ее руке, - Я здесь от него, и с благими вестями. Нынче ночь благовещения, и я – ваш Габриэль, принцесса.
Габриэль, ночь благовещения…Он прибыл сказать – избрана ты среди жен. Но сам он – ничто, почтовый голубь, всего лишь принесший благую весть в своем клюве, письмоносец, Меркурий…
- Завтра, возможно, уже ранним утром, прибудут послы из Москвы. Русские избрали вас на царство, принцесса, вы станете императрикс. Но вы будете – игрушечной императрикс, их карманной квинни, послы потребуют от вас – подписать их особые дворянские вольности. Это заговор, они условились заранее, Долгорукие и Голицыны – стреножить вас, лишить и зубов, и когтей. О, не гневайтесь так, отпустите мою руку, не ломайте ее…Мой брат сохранит для вас самовластие. Мой брат, и мудрый барон Остерман. Всего лишь выслушайте меня, принцесса – вам останется разве что выучить вашу роль, мой брат расписал ее для вас, каждый ваш жест, как партию – по нотам…
- Говорите же, Рейнгольд, я слушаю, и больше я не сделаю вам больно…
Тогда она в презлобстве и в самом деле – едва не сломала ему пальцы. Несдержанность в гневе – увы, такова их фамильная черта. И ангел благовещения знал – о фамильной проклятой гневливости, и пока говорил с ней – все гладил руку ее горячей своей ладонью, все успокаивал. Он был неплохой режиссер, этот Габриэль, он прошел с будущей императрикс всю ее роль, каждый жест, каждое слово, поставил каждую ее интонацию – на необходимое место. Он устраивал когда-то праздники при дворе – и с актерами обходиться умел.
Прежняя царица, Екатерина, звала его когда-то – Вилли, он был – одно лицо, с казненным ее де Монэ. Но та, бедняга, кажется, совсем помешалась на казненном своем камергере – оттого и похожий мальчишка-юнкер все спьяну и сослепу казался ей – Виля.
Одно лицо, или вовсе без лица. Так не бывает…Или же он попросту актер, оттого и так похож – и на де Монэ, и на собственного брата. Когда захочет, когда ему это нужно – он просто играет. Те же движения, и голос, и шепот…
- Гасси…
- Мой брат Гасси сочинил для вас – эту пьесу, и вы исполните свою роль превосходно, ведь вы талантливая актриса, принцесса.
О да, он всего лишь, копирует, играет – в собственного брата. Забавный…Как прежде она не видела – что с Гасси они настолько похожи, как прятал он это их сходство – под вечной своей позолотой?
Режиссер, кукловод, вернейший друг ее, Гасси, Amoklaufer Гасси, он блуждающая звезда, его не удержать надолго, он всегда в отъезде, в движении, и даже когда в руках – он уже в полуобороте, отлетает, стремится прочь из сжимающих его пальцев. Звезда светит с небес, хранит, оберегает – но никогда не бывает рядом. Вот и сейчас – с нею лишь тень его, доппельгангер…
В ту ночь Габриэль так похоже сыграл – брата своего, автора гениальной пьесы, что она позволила себе – их перепутать. Задержала в своей руке – его горячую руку, засмотрелась – в обведенные синим глаза. В темноте – и казавшиеся синими. В библии не было такого, а вот у нее – было… Габриэль…Они доучили роль, на подушках, под пологом темной спальни – и ее режиссер, ангел благовещения, на прощание прижал палец к ее губам – молчите, принцесса! – и отбыл прочь, на своих фантомных истерзанных крыльях, как тогда она думала – навсегда.
Но вот пьеса сыграна, овации отгремели. Они выиграли партию. Актриса исполнила свою роль в точности, как ее учили – и получила самовластие, корону и трон. Только автор божественной комедии – он опять далеко. Ему интереснее – блистать в политике, наиграться всласть ветром всех богов. Блуждающая звезда – хранит и светит, но сама при этом – горит в чужом небе. В Польше, в Цесарии…Там, где можно припасть к жилам, напиться крови – Большой политики, Большой интриги…Смешно смотреть, как Бюрен пытается занять опустевшее кресло, все заполняет собою, как дым, везде выставляет своих шпионов. Но тщетно, ведь он слуга, не друг. Друга – нет. Гасси…
- Я тоже по нему скучаю…
Так говоришь ты, Габриэль, и, кажется, совершенно искренне. Он друг твой и брат, и он так же в заговоре с тобою – против целого света. Ты так же любишь его…Товарищ по несчастью…И можно сощурить ресницы, или просто не вглядываться, ведь в полумраке личных покоев – братья так похожи…
- Гасси!
И снова – обведенные синим глаза – и представляются ей синими, и можно заново перепутать младшего брата со старшим, быть может, так у них и условлено, у братьев – заменять друг друга? Слишком уж многие их перепутали... Или и это тоже – часть его пьесы?
Дайте же вашу руку, Рейнгольд, я больше не сделаю вам больно…
- Как прикажет моя госпожа… - и он опять прижимает палец к губам ее – молчите…
Глава 27 Черная муттер
Граф Остерман не расстроился ничуть, услыхав от Трисмегиста о воровском прогоне. Впрочем, он, кажется, уже знал про него заранее.
- Всему свое время, время жить, и время умирать, время собирать камни и время их разбрасывать, - промолвил он задумчиво, и качнулся мерно туда-обратно в кресле-качалке на длинных полозьях, словно иллюстрируя собственные слова, - Двор вот-вот переедет в Петербург, и аттракцион твой делается опасен. Как хорошо, что герр Каин все еще чутко прислушивается к моим пожеланиям…
- Вы с ним знакомы? – воскликнул непосредственный Трисмегист. Остерман тонко улыбнулся, запахнул на груди лисью шубку – прохладно было, совсем осень, и мелкий дождик шуршал за окнами:
- Наше знакомство с ним длится с девятнадцатого года, с тех пор, как царь Петр Алексеевич в презлобстве своем едва не пожелал обоих нас повесить. Двое незабываемых суток в Каторжном остроге…Ты знаешь, что твой начальник превосходно играет в длинные нарды? Правда, те наши нарды вылеплены были из хлеба. Герр Каин выиграл тогда свою жизнь – и я просил за него, как только был помилован. С тех пор мы с ним в расчете – и добрые друзья.
Трисмегист замер с открытым ртом – сам он ни разу не видел знаменитого московского вора, и подозревал иногда, что тезка его – всего лишь легенда, сочиненная татями на досуге. Остерман как будто прочел его мысли:
- Ты слишком низко летаешь, чтобы передать от меня привет. К счастью, есть у меня и другие…Давай же последний улов – конечно, больше для порядку. У черной твоей мамы, кажется, все уже успели побывать – вряд ли там отыщется что новое, - граф взял шкатулку белыми пальчиками, и тут же брезгливо их отдернул, - Что это? Кровь?
- Один кавалер ладонь разрезал над этим ящиком, нарочно, - пояснил Трисмегист, - Все кровью залил, злодей.