- А оставляй! – и глаза у него сделались совсем уж пропащие, последние, как у хворой собаки.
И жаль его – и ничего не поделаешь…«Мавра! – позвал про себя, в голове своей, Яков, - Ты что-нибудь с этим – можешь?» Доктор раскрыл саквояж и наощупь искал лауданум, и рука его уже вынырнула из недр с бутылью, когда Левенвольд за его спиной воскликнул, неожиданно весело:
- О, банши! – и прибавил остзейское простецкое, - U-la-la…
Посреди избы появилась ведьма – проявилась, как кровь из раны проступает на рубашке. Как встает из костра узкий язык черного пламени, увенчанный – белым глазастым лицом. Десэ, сам веселый и спокойный, поддержал Лупу, у которой тут же закатились глаза, а Левенвольд весьма непочтительно, но восторженно обошел ведьму кругом:
- Бааанши…У вас они тоже бывают?
Мавра не удостоила его вниманием – что с дурака возьмешь? – и указала Якову на что-то, за его спиною:
- Вот, смотри. Можно – вот так…
Яков обернулся и посмотрел – сам он, Яков, лежал, собственной мертвой персоной, между столом и печкой, с черным лицом и бороздой от удавки – от уха до уха.
- Потрогай, коли хочешь, - предложила ведьма. Яков не решился, но подошел и потрогал – пастор Десэ, и остался доволен:
- Публика аплодирует вам, маэстро. А остальные?
Тут же Лупа с визгом сорвалась с постели и повисла у Якова на шее. На кровати лежали три трупа – женский и два совсем крошечных, и у Якова не хватило храбрости вглядываться в их лица.
- Браво, малышка, - похвалил ведьму Десэ, и завистливо глянул на Якова, - Сыграла твоя ставка. А я не верил, думал – поэзия. Что ж, идем, пока не поздно, - он подхватил молчащие люльки, кивнул Лупе и Якову, - На выход, на выход! Живее давайте! – и Рене своего позвал, таращившего завороженно глазищи на ведьму, - И ты иди, счастлива сегодня твоя звезда…
На улице Десэ передал люльки Якову:
- Ступайте огородами, там, за деревней – трое вас ждут. От Виконта – думаю, знаешь, кто это. Прощай, Яси – бог даст, больше не свидимся, надоел ты мне – хуже редьки горькой.
Лупа уже бежала, за дом, по тропке между сараями, и Яков пошел за ней, держа под мышками обе люльки. Перед тем, как завернуть за угол, он оглянулся – Десэ осторожно подсаживал на коня своего – властелина ли? суверена? – стараясь так прикасаться к нему, чтобы ни в коем случае не задеть его спину.
Два брата, старший и младший, разминулись на въезде в деревню. Превосходный полковник и ландрат посмотрел, недоуменно подняв брови, на пронесшуюся мимо гневную тень. Младший Левенвольд, со злым лицом, сведенным судорогой, бледный и трагический, без единого слова пролетел на коне – мимо брата, и мимо его охраны. Только крылатый плащ мелькнул – за деревьями.
- Что это с ним? – с добродушным недоумением вопросил Левенвольд старший и первый – у подъехавшего следом Десэ.
- Не любит убивать… - философски пожал плечами пастор.
- Выходит, ты плохой учитель, - змеино усмехнулся ландрат.
- Примите экзамен – и потом уж судите, - таким же насмешливым тоном возразил ему пастор.
Всадники приблизились к дому, въехали во двор. Ландрат спешился, спутники его удивленно переглядывались – то были конногвардейцы, в новой форме, все молодые, с похожими лицами, мужественными и одновременно глуповатыми. Полковник поднялся по ступеням, вошел в дом. Слышно было, как в доме стучат его шпоры, и потом – раздались характерные звуки подступающей тошноты. Не такой, как у Ди Маджо – настоящей.
- Экзамен принят, - полковник сошел с крыльца, вытирая рот платком, - Теперь – l'immolation par le feu, покажите мальчикам, как это делается правильно, падре.
Через полчаса дом пылал, и пламя пожара наслаивалось на столь же красную, и розовую, и лиловую – тревожную утреннюю зарницу.
- Вашему сиятельству стоит уехать, пока не проснулись пейзане, - напомнил полковнику пастор, взбираясь на коня.
- Мне нравится смотреть, - признался ландрат, почти смущенно. Пламя плясало в его глазах, он так и подался вперед – словно готов был войти в пожар, как в бурную воду. Платок он комкал в руках, и рвал его, от волнения и возбуждения, почти экстатического.
- Все любят смотреть на огонь, - с учительской интонацией отвечал ему Десэ, - Особенно если в этом огне кто-нибудь зажарен. Я отправил ваших мальчиков обратно, в их лагерь. Поедем и мы, чтобы лишний раз не светить лицом – как-никак солнышко встало.
Конногвардейцы и в самом деле уже картинно гарцевали вдоль покосившихся домишек, перебрасываясь шутками и заливаясь гортанным смехом. В избах не спал никто, но и не выходил, и не зажигал света. Никому не хотелось связываться – помнили еще и первого, и второго Петра, и не было желающих испытывать судьбу. Легче зарыться в землю, накрыться с головою – и переждать.
- Так бы и шагнул – туда, в пламя, - превосходный ландрат с трудом отвел взгляд от гудящего пожара и взлетел в седло – легко, как будто огромная хищная птица.
- Вы давно уже там, ваше прекрасное сиятельство, - вкрадчиво прошептал Десэ, следуя верхом, в полукорпусе от полковника. Тот лишь прикусил губу, бросил на землю изорванный платок и пришпорил коня – столь жестоко, что тот взвился, и понесся галопом. Вот догнал он своих гвардейцев, и вся кавалькада – понеслась быстрее.
Десэ так направил коня, чтоб копыта его наверняка затоптали в грязи платок, с монограммой – переплетенными «К» и «Г».
- Идиот, истерик! – пастор презрительно сплюнул сквозь зубы в грязь. Он оглянулся в последний раз, на пожар, и показалось ему, что один из языков пламени – все-таки черный, узкий, и увенчан белым глазастым лицом. Пастор сморгнул – нет, примерещилось – проворчал:
- Поэзия… - и стрелой полетел, догонять своих.
- К огню близенько садитесь, с морозу-то, - радушно пригласил разбойничек, и Лупа с Яковом придвинулись к печке поближе. Люльки уже стояли подле печки, в самом тепле – у младенцев отняты были наконец-то их пустышки с водкой, и вовсю раздавался скрипучий капризный крик.
- Перехмур, - развеселился разбойник, склонясь над люльками, - Трубы горят.
- Отворотись – я покормлю, - Лупа взяла на руки скрипящую Аню, - Не смотрите, мне стыдно.
- Так пойду, корму коням задам, - разбойничек пристроил на голову шапку, - Мотька вернется вот-вот, а скотина не кормлена.
Мотька был тот самый, кунцевский обходительный тать, что когда-то сопровождал Якова с Трисмегистом от станции до самой Москвы. Яков аж рот разинул, узрев за сараями знакомую щербатую физиономию. Оказалось, Кунцево от пропащей их деревеньки – в трех верстах, и вся округа пребывает давным-давно под Мотькиным высоким патронатом. Разбойники со всем почтением проводили гостей в лесную потайную избушку – по секретным тропам, среди бурелома и топких болот. Любезный атаман усадил добычу возле печки – и был таков, по лихим своим делам.
Яков смотрел, как волчица его кормит уже вторую девочку. Левенвольд, отдавая, назвал младенца Кетхен, и так и осталось при ней это имя – Катька. Так, наверное, назвала ее мать, прежде, чем отдать навсегда, бог знает в чьи руки. Впрочем, она-то думала, что отдает – своему Гасси, человеку, которому верила она бесконечно.
Ударила дверь, явился Мотька – потопал, сбивая снег, красивыми армейскими сапогами, явно добытыми с гвардейца, и тут же стыдливо закрылся от Лупы ладошкой:
- Ой, срамота!
- Так выйдем в сени, - предложил ему доктор, - Чтоб не мешать.
- Пойдем, пошепчемся, - легко согласился Мотька.
В сенях Мотька просиял всей своей узкой землистой личностью и выкатил из рукава засохшую развеселую мандаринку – которую Яков отдал ему при встрече, как пароль:
- Знаешь, что это? Их едят!
- Ну съешь, попробуй. Я бы не советовал, - предостерег Яков.
- Признайся, чем таким ты Виконта пленил? – Мотька приобнял доктора за плечи и заглянул в глаза ему – крапчатыми серыми глазами, - За что он возлюбил тебя? Так, что нас отправил – тебя, фраера, спасать?
- Я Виконту его мечту подарил, - объяснил Яков загадочно, не очень рассчитывая, что Мотька поймет. Но тот все сразу понял.
- Так это ты клифт добыл?
И Яков тут же догадался, что слух о Виконтовой мечте давно бродил в преступном сообществе. Мотька теперь смотрел на него с уважением и восторгом, как на героя:
- Как же ты так исхитрился?
- Я колдун, - соврал Яков, чтоб тот отстал, - Видишь, какие у меня глаза? Посмотрел разок – и кафтан стал мой.
- А-а, - протянул недоверчиво Мотька, - ну, тогда и дальше ты не пропадешь. Сейчас от Москвы карета выехала. В ней барыня богатая. Чистый сахар, даже, не побоюсь слова – шоколад. Вы на дорожку выйдете, перед ее каретой – мол, хлопнули вас тати. Попроситесь до станции – а дальше – как карта у тебя ляжет. Зачаруешь барыню? Колдовщик…
С улицы, в облаке морозного пара, вбежал мальчишка, в шапке, поминутно спадающей на нос:
- Едут, Мотя!
- Ну, с богом, - степенно перекрестил Якова Мотька, и обнял, прощаясь, - Иди, собирай свой табор.
Карета показалась вдали, на самом краю горбатого снежного поля. Непростая карета – господский длинный дормез, под охраной двух всадников. Лупа с детьми остались на обочине, а Яков выбежал на белую, в свежем снегу, дорогу, и принялся махать – и руками, и варежками, и шапкой. Карета встала, не доезжая, и конный гайдук в одиночку прогарцевал к доктору, спросил на ломаном русском:
- Кто будешь? Тат?
- Сам ты тать, - огрызнулся Яков, - Путник я, лекарь. Лихие люди ограбили нас рано утром, и коня свели, и санки. Вон жена моя, - кивнул он назад, - И две дочки. Замерзли, идти не можем.
Гайдук развернул коня – он был черно-желтый, этот лакей, курляндец или лифляндец – подскакал к дормезу и заговорил по-немецки, в приоткрытое окошко. Потом махнул Якову – мол, подойди. Яков подбежал – из крошечного, как бойница, окошка дормеза смотрело на него любопытное розовое личико с наивными, как будто бы фаянсовыми глазами:
- Доктор Ван Геделе?
- Ваша милость… - доктор узнал баронессу фон Корф. Эти небесные фаянсовые глаза – одинаковые были у них, и у жены, и у мужа.