СхваткаПовести о чекистах
Юзеф ПринцевСВАДЬБА ОТМЕНЯЕТСЯ
Григорий Матвеевич Спицын гражданской одежды не признавал. В запас он был уволен в связи с сокращением Вооруженных Сил, смириться с этим не мог и в знак протеста, а скорее, по давней привычке — за плечами училище и годы службы — с летной формой не расставался.
Распахнув кожанку — день был на удивление теплым, — Спицын медленно шел по шумному, заполненному прохожими проспекту. Его обгоняли спешащие куда-то люди, другие двигались навстречу, он мешал этому торопливому людскому потоку, его толкали плечами, продуктовыми сумками, не извинившись, шли дальше. Но Спицын все так же медленно шагал среди толпы, иногда хмурил брови и морщил лоб, будто какая-то неотвязная мысль не давала ему покоя.
У входа в метро он нащупал в кармане пятак, шагнул к дверям, но чуть слышный в уличном шуме звук пролетающего самолета заставил его остановиться и поднять голову.
Лицо его обмякло, подобрело, глаза увлажнились, он стал похож на человека, который вернулся в деревню после долгих лет, проведенных в городе, и, сойдя с поезда, увидел вдруг лошадь с жеребенком.
«На запасной потянул! — прикинул направление самолета Спицын и так явственно представил себя на месте пилота, что ощутил дрожь в пальцах, словно и впрямь сжимал ручку управления. — Ближний привод... Посадочная... Пунктир осевой на полосе... Колеса чиркают по бетонке тик в тик напротив «Т»! Все четко! Посадочка — высший класс!»
Да, летал он классно! И чем дальше уходили в прошлое дни службы, тем несправедливее казалось Спицыну увольнение его из армии.
Он старался не вспоминать, что был старше всех в полку, и все труднее давались ему перегрузки, и каждый раз перед медкомиссией подскакивало давление, именно в этот самый день, а не накануне или днем позже. Он обзавелся тонометром, сам себе измерял давление и перед вылетом, идя на осмотр, глотал таблетки с мудреными названиями, которые покупала в аптеке жена.
Спицын стал нервным, раздражался по пустякам, особенно нетерпимым становился во время разборов полетов, когда ему указывали на какие-то его просчеты. Если замечания делал командир полка, Спицын с трудом, но заставлял себя смолчать. Когда же «вылезал» замполит, то тут Спицын сдерживаться уже не мог. В авиации всего ничего, а туда же! И кому указывает, как летать? Спицыну! Да он еще в училище считался прирожденным летчиком! Небо для него — родной дом!
Командир полка стычки эти спускал на тормозах, да и замполит на дисциплинарных мерах не настаивал, пока не случился тот злополучный вылет на спарке.
То ли командир решил, что небо их помирит, или замполит хотел доказать, что он не лыком шит, но Спицыну было приказано взять его в этот полет. «Особо не усердствуй! — предупредил Спицына командир полка. — Чтобы комиссару небо с овчинку не показалось!» Как в воду глядел!..
Вылетев в зону, Спицын решил «помотать» замполита, показать, как летают асы! Набрав высоту и сделав пару виражей, переворотов, «бочку», он на боевом развороте так круто заложил глубокий крен, что машину сорвало в «штопор». После трех-четырех витков Спицыну удалось выровнять самолет, но по приказу с земли он прервал полет и пошел на посадку.
Замполит тяжело выбрался из кабины и, пряча от всех лицо, пошатываясь, пошел к домикам аэродромной службы. «В медпункт!» — не без злорадства подумал Спицын и услышал, как резко затормозил «козел» командира полка.
Командир спрыгнул с подножки и встал перед Спицыным. Скулы у него обтянуло, глаза сузились.
— Шутки шутишь? — выдохнул он. — Десять суток гауптвахты!
Потом был разбор. Тяжелый, унизительный для Спицына. Командир полка обвинял его в лихачестве, воздушном хулиганстве, а Спицын упрямо отмалчивался. Признаться в том, что не справился с управлением, и тем самым дать повод сомневаться в его летной выучке? Не будет этого! Спицын злился на себя, на командира полка, но больше всего на замполита. Не сидел бы он в спарке, командир никогда бы не влепил Спицыну десять суток «губы» и не отстранил бы его от полетов.
Спицын тяжело переживал случившееся, считал, что наказали его несправедливо и сверх меры, при встречах с замполитом не скрывал своей враждебности. Вскоре все как будто забылось, вошло в норму, и вдруг приказ по полку, и его фамилия среди увольняемых в запас.
Тогда Спицын впервые в жизни жестоко напился в вокзальном ресторане, его забрал патруль, ночь он провел в комендатуре, наутро, убежденный, что его увольнение — дело рук замполита, ворвался к нему в квартиру, и кто знает, чем бы закончился этот скандал, если бы прибежавшая за Спицыным жена не увела его домой.
Из северного этого гарнизона они уехали в Среднюю Азию, в шумный, жаркий, пестрый город с голубыми куполами мечетей. Спицын стал летать на местной линии гражданской авиации. Полеты эти он полетами не считал, летчиков называл «утюгами», в отряде его невзлюбили. Спицын уволился и переехал с семьей сюда, в город, где родился и вырос.
В здешнем авиаотряде пилотов на пассажирских линиях хватало с избытком; переучиваться на новую технику, чтобы летать на транспортных, Спицын категорически отказался: «Тоже мне техника! Держись за рога, чтобы молоко не расплескалось. Это после сверхзвуковых!» — а предложение поработать в наземной службе посчитал для себя оскорбительным. Когда же узнал, что его бывший замполит занимает теперь какой-то высокий пост в Управлении ГВФ, заявил в кадрах, что знает, почему его не хотят брать на работу, ему, мол, известно, откуда тянется эта ниточка, и он разобьется в лепешку, но найдет правду!
Спицын посылал письма с жалобами на свое увольнение из армии в самые высокие инстанции, получал короткие ответы со ссылкой на соответствующую графу приказа, пока наконец не понял, что приказ есть приказ и никто для него, Спицына, исключения не сделает. Тогда он принялся забрасывать письмами Министерство гражданской авиации, требуя разобраться в том, почему ему отказывают в летной работе. Письма эти пересылались по назначению, но Спицын был убежден, что они оказывались на столе его бывшего замполита. Спицын писал снова и снова, ожесточился окончательно и, озлобленный своими неудачами, винил в них уже не какого-то отдельного чиновника или ведомство, а Советскую власть вообще!
Тогда-то и встретил Спицын человека, который не только разделял его убеждения, но и знал, как следует поступать. И Спицын решился на то, о чем раньше не мог бы и подумать! Он был искренне убежден, что мысль об этом опаснейшем предприятии пришла в голову именно ему, Спицыну, забыв, как исподволь, крадучись, готовил его к принятию этого решения новый знакомый. Он не уставал повторять, что, осуществив задуманное, Спицын приобретет громкую славу, реклама же в «свободном мире» делает чудеса, и не Спицын будет искать возможности летать, а все известные авиакомпании будут предлагать ему полеты на любых международных линиях на выбор.
«Класс показывают в небе! — говорил он Спицыну. — Не пускают? Взлетай сам! Да так, чтобы все ахнули!»
Им нужны были единомышленники, люди, готовые пойти на риск. Таких находилось немного, да и те, поначалу соглашаясь, вскоре передумывали и отказывались от участия в деле. Угрожая расправой, с них брали слово молчать, искали новых участников, продумывали детали, перебирали варианты, невыполнимое казалось возможным, все больше верилось в удачу, и был назначен точный срок выполнения акции.
Спицын был готов к этому дню! В Средней Азии он слышал курдскую поговорку: «Кто сказал и сделал — человек, кто не сказал, но сделал — лев, кто сказал и не сделал — осел».
Ослом он не будет!
Заканчивался досмотр багажа пассажиров, вылетающих рейсом на Копенгаген, когда Линда Сандберг поставила перед Шубиным свой чемодан и дорожную сумку.
Таможенники давно знают эту нехитрую уловку: предъявить багаж в последнюю минуту в надежде, что досматривать его будут не так тщательно.
Василий Егорович Шубин, добрый десяток лет проработавший в таможне, с первого взгляда отличал действительно запоздавших пассажиров — бывают и такие — от сделавших это умышленно и услужливо подсовывающих один из своих чемоданов, именно тот, где ничего недозволенного к провозу нет.
Поэтому и прищурил он в неприметной усмешке глаза, глядя на стоящего рядом с женой Макса Сандберга, тот сокрушенно разводил руками, показывая на часы.
Шубин попросил Линду показать содержимое ее дорожной сумки. Проверял лишь для порядка, зная уже, чувствуя, что ничего запрещенного в сумке не обнаружит.
Ошибался он редко! Была ли это интуиция или подсказывала память, которая, как хорошо отлаженная ЭВМ, хранила все случаи обнаруженной контрабанды, Шубин объяснить не мог. Чаще всего помогали сами досматриваемые — их лица, глаза, руки... Вазомоторы... Нервные реакции... Органолептика, в общем! Учили, как-никак!
Линда была спокойна, а вот супруг ее явно нервничал. С чего бы?
Шубин кивнул Линде: «Благодарю, все в порядке!» — и указал Максу Сандбергу на один из его чемоданов. Тот с готовностью раскрыл чемодан и принялся вынимать аккуратно уложенные вещи, но Шубин остановил его, отступил на шаг, внимательно оглядел чемодан, потом подошел ближе, сунул обе руки под стопку белья, лежащего на дне, боковым зрением следя за реакцией Сандберга. Тот, видя, что Шубин занялся чемоданом, поспешно вынул из кармана пиджака конверт и передал его жене.
— Минуточку! — поднял голову Шубин и протянул руку за конвертом. — Разрешите?
— Это есть приватное послание! — растерялся Сандберг.
— Разрешите? — настойчивей повторил Шубин.
Осмотрел конверт и спросил:
— Письмо принадлежит вам?
— Не совсем... Меня просили передать... — волнуется Сандберг. — Разве это запрещено?
— Нет адреса, отсутствуют гербовые марки... — пожал плечами Шубин, испытующе поглядывая на Сандберга.
— Я не знал, что это есть нарушение! — кусает губы Сандберг.
— Адресат вам известен? — внимательно смотрит на него Шубин.