Дорис ничего не ответила и взялась за нож.
— Что молчишь? — недобро глянула на нее Галина Прокофьевна.
— Молодые бывают разные, — не сразу ответила Дорис.
— А ты из каких же? — допытывалась Галина Прокофьевна.
Дорис молча пожала плечами.
— То-то и оно!.. — по-своему расценила ее молчание Галина Прокофьевна. — Лишь бы жить сладко! А не затошнит потом?
— Это вы о чем?
— Все о том же... — вздохнула Галина Прокофьевна. — Не угодили тебе здесь? В дальние края собралась?!
— Это куда же? — Дорис сделала вид, что не понимает ее.
— Не хуже меня знаешь... — усмехнулась Галина Прокофьевна. — И чего там потеряла?
— А сами вы? — осторожно спросила Дорис.
— Сравнила!.. Замужем ты?
— Пока нет.
— То-то и оно! Да вам теперь замуж сходить — все равно что в баню сбегать! Или как там она... В сауну! Не так, что ли?
— Бывает.
— Вот! А я с Гришей жизнь прожила! Разводиться? Было уже... Расходились мы из-за этой его блажи дурацкой. Я из больницы с сердцем своим не вылезала, он чуть в петлю не полез... Может, тебе и смешно это покажется, но жизни друг без дружки для нас нет. Вот и бейся головой об стену! — Галина Прокофьевна всхлипнула, вытерла слезы и вздохнула: — Он мужик. Ему и решать!
Дорис помолчала и спросила:
— Галина Прокофьевна, а почему у вас шлем кожаный на стене висит?
— Шлемофон, — строго поправила Галина Прокофьевна. — И ларинги. Гриша повесил. На память.
— О ком?!
— Да что ты?! — вскинулась Галина Прокофьевна. — Живой, слава богу! Его это шлемофон. Григория. Летчик он!
Дорис молча кивнула головой, боясь, что голос выдаст ее, как можно спокойней сказала:
— А я-то думаю, что это за самолетики на полке стоят!
— Да его это самолеты! Его!.. — чуть не в голос вскрикнула Галина Прокофьевна. — Летал он на них. Будь они прокляты!.. — И громко, взахлеб, не в силах больше сдерживаться, зарыдала.
Такого прокола за все годы службы у Лаврикова не было.
Довериться какой-то справке из жэка и не удосужиться съездить на место работы этого Спицына, поднять его личное дело, проверить все данные. Да узнай он тогда, что Спицын — бывший летчик, из военкомата бы не вылезал, изучил бы его послужной список от корки до корки, наизусть выучил бы номера частей и фамилии командиров, знал бы наперечет всех его дружков и недругов, все типы самолетов, на которых он летал! А теперь вот стоит перед столом Курнашова и боится поднять глаза.
Не он сообщил подполковнику эту новость, не ему было поручено перепроверить ее и подтвердить необходимыми документами, сделано это другими, а он явился по вызову, ждет приказаний, но подполковник, словно старшего лейтенанта нет здесь и в помине, углубился в лежащие перед ним справки. Выругал бы последними словами, все легче было бы! Но такого не дождешься! Никто еще не слышал, чтобы подполковник на кого-нибудь из подчиненных повысил голос. Майор Савельев тоже в упор его не видит! Сидит у стола рядом с Костровым и ждет, когда подполковник изучит документы. А мог бы посочувствовать. Как ни крути, а вы мой непосредственный начальник, товарищ майор! Должны были подсказать ученику, как в таких случаях поступают. Но если честно, то бочку ему катить не на кого! Сам кругом виноват! Учили, дурака, не один раз: проверь, перепроверь, подтверди независимыми друг от друга информациями, еще раз проверь и только тогда докладывай. Так нет! Получите справочку: инженер-электрик объединения «Птицепром». А он летчик! Бывший, не бывший — роли не играет. Летать не разучился!
— Не стойте столбом, старший лейтенант! — услышал он голос подполковника. — Свет застите. Сядьте!
Лавриков был рад и этому — все-таки его заметили — и сел с края стола.
Курнашов еще раз перелистал сколотые машинописные листы, снял очки и, словно бы ни к кому не обращаясь, а на самом деле приглашая порассуждать сообща, сказал:
— Последняя его должность в ВВС — старший штурман полка. Отсюда, очевидно, и карты на письменном столе и навигационная линейка. Так?
— По всему выходит, так, — согласился Савельев.
— Но после этого Спицын полтора года летал на линиях гражданской авиации. Пилотом. Полтора года! — Курнашов поднял палец, требуя внимания. — Потом переучивался, получил другую специальность, работал. Почему же теперь карты на его столе?
— Да... — задумался Савельев. — Шлемофон и ларинги — это понятно. Память! А вот карты...
— И навигационная линейка! — напомнил Костров.
Савельев кивнул, давая понять, что не забыл об этом, и продолжал рассуждать вслух:
— Полетные карты летчики обязаны сдавать после каждого вылета. Кроме того, карты эти со всеми нужными обозначениями, с проложенным курсом. Работать над ними с линейкой? Не вижу смысла!
— Следовательно? — выжидающе смотрит на него Курнашов.
— По прямой логике — карты свежие, недавно приобретенные, — решительно говорит Савельев. — И прокладывается на них новый, неизвестный нам курс.
— Зачем? — опять поднял голову Курнашов. — Своего рода ностальгия? Воспоминания о прошлом, воображаемые полеты, тоска летчика по небу? Возможно такое?
— В принципе возможно, — согласно кивнул головой Савельев. — Но в данном случае...
— Что замолчали? Продолжайте! — сощурился Курнашов.
— Было бы возможным, если не операция «Свадьба» и все, что нам о ней известно, — заключил Савельев.
— Предполагаете использование Спицына по бывшей его профессии? — спросил Курнашов.
— Да, — твердо ответил Савельев. — Поэтому его конспиративная кличка Шофер. Обратите внимание, даже в разговорах между собой они избегают называть его летчиком. Только Шофер! Оберегают от любых подозрений.
— А летчики, как известно, летают не на метле! — заметил молчавший до сих пор Костров.
— А если без метафор? — быстро обернулся к нему Курнашов.
— Захват самолета, — ответил Костров.
— Скорее, угон, — поправил его Курнашов. — Захват самолета производится обычно в воздухе с целью принудить пилотов изменить курс. Здесь, как мне кажется, предусмотрен иной вариант. Летчик задействован не случайно. Если вы помните, Техник назвал его «главной фигурой». И теперь понятно почему!
— Все это так... — подумав, сказал Савельев. — Но одному вести самолет? Да еще через границу?
— Смотря через какую границу. И какой самолет, — возразил Курнашов. — Граница может быть дальней, может быть близкой. От какого пункта считать? И самолет тоже — больше или меньше. А Спицын летал практически на всех типах самолетов. Включая Ан-2!
— На Ан-2 через границу? — продолжал сомневаться Савельев.
— Еще раз повторяю: нам неизвестно, на каком расстоянии от границы намечено проведение «Свадьбы», — терпеливо разъяснил Курнашов. — Нам многое пока неизвестно! Но то, что Спицын летчик, дает право предположить обсуждаемый вариант. Вы не согласны?
— Время поджимает, Сергей Павлович! — вздохнул Савельев.
— А я что же, по-вашему? Вне времени живу? — помрачнел Курнашов. — На меня два фактора жмут: время и руководство.
Курнашов поднялся из-за стола, прошелся по кабинету и остановился перед Савельевым.
— Всё на сегодня, — сказал он, дождался, когда сотрудники выйдут из кабинета, подошел к окну и тщательней, чем обычно, принялся протирать стекла очков.
Стас появился на вокзале за пять минут до прихода нужного ему поезда.
Вошел не через главный вход, а с той стороны, где расположены платформы пригородных электричек. Перед тем как пройти туда, он обошел все стоящие у вокзала автомашины, приглядываясь к номерам и антеннам, ничего подозрительного не заметил и вышел на перрон. Встречающих было немного, очень уж рано приходил поезд. Стояли несколько носильщиков с тележками, томился в ожидании какой-то паренек с букетом полуувядших цветов — купил, видно, накануне вечером, — прохаживались еще несколько мужчин и женщин, парами и в одиночку, но никто из них Стаса не насторожил — люди как люди. Когда подошел поезд, все они заторопились каждый к своему вагону, Стас успел заметить, что паренек с цветами встречал какую-то по-южному загоревшую девушку, потом увидел Черного, который не выходил, а вываливался из вагона, прижимая к груди бочонок с вином, и заспешил к нему.
— Первый, я — Четвертый! Я — Четвертый! — послышался взволнованный голос Лаврикова в динамике переговорного устройства.
— Первый слушает, — переключил связь на себя Курнашов. — Что у вас?
— Командированный в дым пьян! Еле на ногах держится! Боюсь, прихватит милиция!
— Не вмешиваться! — приказал Курнашов.
— А если он с игрушкой?
— Повторяю: не вмешиваться. Себя не обнаруживать. Объект из вида не терять.
— Вас понял. Конец связи.
— Ты что же делаешь, сука?! — Стас подхватил Черного под руку и потащил в дальний конец платформы. Черный с трудом передвигал ноги, но бочонок держал крепко, даже пытался произнести что-то. Стас доволок его до ступенек, придерживая свободной рукой за шиворот, спустил вниз и потащил под арку ворот, выходящих на боковую улицу. Прислонив Черного к стене дома, он выбежал чуть ли не на середину проезжей части и, увидев зеленый огонек такси, поднял руку. Пронзительно завизжали тормоза, шофер рывком распахнул дверцы, собираясь высказать Стасу все, что он о нем думает, но тот опередил его:
— Извини, шеф! Расходы беру на себя. Корешу плохо!
Втащил Черного в машину и крикнул охрипшим вдруг голосом:
— Гони, шеф! Пятера сверху!
И, когда такси рвануло с места, облегченно откинулся на спинку сиденья.
В это раннее утро улицы были еще пустынны, и таксист, смена которого кончалась, гнал машину с недозволенной скоростью. Стас сидел рядом с Черным, вытирал пот со лба, приходил в себя. Он не мог видеть, что за ними неотступно следует видавший виды «Запорожец», а за рулем сидит тот самый парень, которого Стас приметил на перроне вокзала.
«Запорожец» шел на таком расстоянии, что сидящего за рулем разглядеть было невозможно, и шофер такси, нет-нет да и посматривающий в боковое зеркальце, мог только удивляться тому, откуда берутся силы у такой маломощной на вид тачки.