— Вот тут-то и загвоздка! — снял очки Курнашов. — Могут пойти на крайности.
— Для этого и пистолет, — согласился Савельев. — И наверняка еще кое-что!
— Предположим самое худшее, — хмуро кивнул Курнашов. — Но не будем забывать о главном. Взять управление самолетом на себя должен Спицын. В воздухе нападение на пилотов исключается. Где тогда?
— Думается, что интерес к Заозерску у них не случайный, — подумав, сказал Савельев.
— Мне тоже так кажется, — поддержал его Костров. — Спицын перед вылетом выяснял у пилотов, на какой высоте они обычно летают; увидеть, на какой цифре стоит указатель количества топлива на приборной доске, для него — пара пустых; приметил и то, где лежат полетные карты. Типичный разведывательный полет! Но почему они сошли в Заозерске? Самолет-то летел дальше, в Перевалово! Оттуда до границы рукой подать! Но туда они не полетели. Что-то в Заозерске им нужно было уточнить!
Курнашов, соглашаясь, кивнул и обернулся к Лаврикову.
— А ты что молчишь, Алексей? Есть какие-нибудь соображения?
— Не знаю, существенно ли это, Сергей Павлович, — неуверенно начал Лавриков. — В Заозерске летное поле травяное, размечено полосатыми буями. Самолет приземляется у самого его края, почти вплотную к лесу.
— Ну-ну? — заинтересовался Курнашов.
— Аэродромные службы далеко, экипаж из самолета не выходит, второй пилот открывает дверцу, спускает трапик, и через десять-пятнадцать минут — взлет!
— Так, так... — подбадривает его Курнашов. — Дальше?
— Гонщик и Шофер не только запоминали, где приземляется самолет. Они и место в лесу выбирали, чтобы поближе к летному полю, но укрытое.
— Из чего ты это заключил? — насторожился Курнашов.
— Шофер сказал Гонщику: «У третьего буя подходящая поляночка». Гонщик ответил: «Эта? То, что нужно! Здесь и полежат».
— Интересно, — задумчиво сказал Курнашов. — Больше ничего не удалось услышать?
— Нет, товарищ подполковник, — покачал головой Лавриков. — Обстановка не позволяла.
— «Здесь и полежат», — повторил Курнашов. — Что можно положить в лесу? Вещи? Ценности?
— А почему с собой не взять? В самолет? — возразил Савельев.
— Расстояние небольшое, полет короткий, пассажиры в основном туристы. Солидный чемодан выглядел бы странновато, — ответил ему Курнашов.
— Приехать накануне поездом, уложить груз в лесу, вернуться в город и утренним рейсом вылететь налегке, без вещей. А на промежуточной стоянке самолета выйти и взять их. Не лишено смысла! — размышляет Костров.
— Для того чтобы подобрать нужное место, могли бы послать кого-нибудь помельче из компании. Того же Техника, скажем, — морщит лоб Курнашов. — А тут сам Шофер с телохранителем!
— Совместили разведывательный полет с выбором места, — не соглашается Костров. — Не может такого быть?
— Все может быть, Михаил Степанович. — Курнашов снял очки и повертел их в руках. — Может быть все, но хорошо бы знать то, чего быть не должно. Тогда этого и не допустим! — Помолчал и спросил у Лаврикова: — Что там у Техника?
— Настаивает на подаче заявления в загс, велел невесте шить белое платье, заказал пригласительные билеты на свадебный ужин, — доложил Лавриков.
— И где же это торжество должно состояться?
— В Заозерске, товарищ подполковник.
— Опять Заозерск! — заметил Костров.
— Дымовая завеса! — усмехнулся Савельев.
— Пускай подымят... — думает о своем Курнашов. — Что Юрист?
— Сидит на даче. В городе за эти дни не появлялся, — сообщил Лавриков. — Не спугнули мы его?
— Появится, — успокоил его Курнашов. Опять надолго задумался и, ни к кому не обращаясь, спросил: — Что же они все-таки собираются прятать в лесу? — Помолчал и сказал: — Надо как-то это выяснять. А вот как?..
Гартман был напуган. Напугали его компаньоны по «Свадьбе». Когда он узнал, что Черный приобрел пистолет с патронами, Стас изготовил кастет и настаивает на том, что необходимо еще оружие, Гартману стало страшно!
Еще свежи были в памяти газетные сообщения о вооруженных бандитах, захвативших самолет, о погибшей в перестрелке стюардессе, тяжело раненном летчике. Все это может повториться, и он окажется среди тех, кто покушался на жизнь экипажа. Но, может быть, он преувеличивает? Линия местная, пилоты безоружны, вся операция должна занять считанные минуты и произойдет на земле. Так задумано! А кто знает, как это все обернется? Без борьбы летчиков не обезвредить, а характер своих новоявленных дружков Гартман изучил достаточно хорошо. Черный — псих, наркоман, пьяница. Стас — зверь. Им только дай волю! Но в случае провала не их, а его будут судить как главаря банды, организатора и вдохновителя этого разбойного нападения. Чем это ему грозит, Гартман знал! Не пора ли выходить из игры?
Гартмана одолевали сомнения. Если он решится отказаться от участия в «Свадьбе», рушится не только его мечта о собственной юридической конторе, но и сама возможность оказаться в «свободном мире». Теряет он и то, к чему уже привык за месяцы подготовки к задуманной им акции, — превосходство над рядовыми ее участниками, ни с чем не сравнимое ощущение власти и вседозволенности, когда любое твое желание или приказ выполняется беспрекословно. Гартман упивался своей властью! Настаивал на соблюдении строгой конспирации, способы которой разрабатывал сам — назначал встречи в самых неожиданных местах и появлялся, когда все были уже в сборе; требовал, чтобы в детали операции были посвящены только непосредственные ее исполнители, а остальные участники «Свадьбы» должны были быть в неведении о способе их переправки за рубеж; запретил телефонные разговоры между членами группы и встречи без особого на то разрешения.
Гартман не признался бы даже самому себе, что именно это привлекает его больше, чем сама намеченная операция, которой он втайне страшился и откладывал из месяца в месяц.
Не хотел он замечать и того, что некоторые из участников «Свадьбы», наиболее, по его мнению, надежные, перестали считаться с его требованиями, выдвигали свои, с каждым разом ультимативней и жестче. Догадывались ли они о том, что с ним происходит, или иные причины побуждали их к этому, но сопротивление их возрастало, и Гартман, отчетливо понимая, что помешать им выполнить задуманную акцию не в силах, лихорадочно искал выхода.
Сослаться на людей из «фирмы», еще не готовых встретить их на той стороне? Но о его отношениях с ними никто из участников «Свадьбы» не должен знать. Это его, Гартмана, «оборотный капитал», единственная возможность безбедно начать новую жизнь. Заявить им, что нуждаются в литературной правке некоторые документы, которые должны быть опубликованы на Западе? Но это тоже капитал. Политический. И тоже должен принести свои дивиденды, а делиться ими Гартман ни с кем не намерен. Остается одно: на очередной конспиративной встрече потребовать от участников «Свадьбы» гарантий в том, что операция будет бескровной.
Гартман решил, что выход из трудного положения найден и пошатнувшийся его авторитет будет восстановлен. Но это ему только казалось!
Все эти дни Белкин не оставлял Дорис ни на минуту.
После того как она согласилась наконец на отъезд и фиктивный брак, он развил такую бурную деятельность, что Дорис порой становилось не по себе. В магазине для новобрачных заставил примерить несколько пар белых туфель, ни одни из них ему не понравились, повел в комиссионку, пошептался с продавцом, и тот выложил на прилавок наимоднейшие итальянские, ни разу не надеванные, в яркой целлофановой упаковке.
В универмаге придирчиво, со знанием дела выбирал материал на платье, потом повез Дорис в ателье, где у него была знакомая закройщица, коротко поговорил с ней в примерочной и, выйдя оттуда, объявил, что платье будет готово через два дня.
В каком-то дворе, куда выходили забранные решетками окна кирпичного дома и слышался ровный гул машин, он усадил Дорис на скамейку у бочки с водой и табличкой: «Место для курения», сам куда-то скрылся, вернулся с пачкой новеньких, пахнущих типографской краской пригласительных билетов на свадебный ужин, имеющий быть в ресторане «Заозерский». «Почему в Заозерске?» — удивилась Дорис, на что Белкин многозначительно ответил: «Так надо, крошка!» За «крошку» чуть не схлопотал по физиономии, забыл, что Дорис не терпит всех этих «крошек», «солнышек», «лапушек» и прочих кошачьих прозвищ, выпросил прощения и потащил ее в магазин «Все для туриста» покупать спальные мешки. Там их не оказалось, и, объехав еще несколько магазинов, Белкин решил попытать счастья в ателье проката, где спальных мешков оказалось навалом. Не очень, правда, новых, но, как заявил Белкин, сойдут и такие! Поискал паспорт, сказал, что забыл дома, и попросил Дорис оформить прокат на свой.
Когда, нагруженные свертками, они шли к такси, Дорис сердито спросила, за каким чертом ему понадобились спальные мешки, и сообщила, что если он рассчитывает на брачную ночь в лесу, то жестоко ошибается! Белкин посмеялся, потом сделал таинственное лицо и объяснил, что спальные мешки велел приобрести Алик, для какой цели, Белкин не знает, а спрашивать о чем-либо у Алика запрещено.
Только сегодня он оставил ее на вечер одну, сказав, что его вызывают на какую-то очень важную встречу, просил Дорис из дома никуда не отлучаться и, озабоченный, ушел.
Часа через два в дверь позвонили. Дорис, уверенная, что это вернулся Белкин, не спрашивая, открыла. На пороге стоял Черный. Не сводя с него глаз, Дорис отступила от дверей, готовясь предупредить любое его движение.
— Не боись! — ухмыльнулся Черный. — Своих не трогаем!
— Что нужно? — настороженно взглянула на него Дорис.
— Хмырь твой велел передать, что на сходняке задержится, — сообщил Черный. — Сегодня не придет.
И опять ухмыльнулся:
— Я за него. Устраивает?
— Нет, — шагнула к нему Дорис. — Вали отсюда!
— Да погоди ты! — Черный отодвинул ее плечом, прошел в комнату, сел в кресло и возбужденно сказал: — Придушил бы я его, если б не Стас!
— Кого? — встала в дверях комнаты Дорис. — Ленчика?