ГОСТЬЯ ИЗ-ЗА ОКЕАНА
НЕСКОЛЬКО СОБЫТИЙ В КАЧЕСТВЕ ПРОЛОГА
Международный экспресс Москва—Берлин проследовал город Брест и загудел, забренчал тормозами перед пограничным контрольно-пропускным пунктом. Голос диктора объявил по внутрипоездному радио на русском, польском, немецком и английском языках, что пассажиры пересекают границу Советского Союза и Польши, и вежливо попросил оставаться всем на местах, а также приготовить документы.
По вагонам пошли люди в военной и служебно-форменной одежде. Начался обычный, повторяющийся по нескольку раз за смену таможенный контроль.
В шестнадцатый вагон вошли трое: пограничники — лейтенант Архипов, старший сержант Шлемин и инспектор Брестской таможни Кулешов. Первым делом они заглянули к проводнице — старой их знакомой Надежде Бедриной, и Кулешов, как всегда, поинтересовался, не успела ли она с прошлого раза выскочить замуж. Надежда, бойкая, как и все ярко-рыжие, ответила в тон, что выйдет только за него, за Кулешова.
— За меня нельзя, — сказал серьезно инспектор, — я скандалист и зануда, сама знаешь...
В купе номер пять первым вошел лейтенант.
В нем ехало четверо. Архипов начал проверку документов справа налево — в таком порядке он по привычке, само собой установившейся еще со времени срочной службы на этой же границе, всегда начинал проверку.
Справа ехала пара. Он — начинающий дипломат, она — его супруга. Он — слегка важничающий (Архипов знал, что по молодости это случается у дипломатов) и деланно-серьезный, но видно по лицу и манере держаться — парень толковый. Она — не скрывает любопытства, наверное впервые едет за границу, с открытым интересом ловит каждое движение, каждое слово пограничников.
С этими — порядок!
Слева внизу — ленинградский инженер Веселов, едущий в командировку на западногерманскую фирму «Телефункен». Документы и все остальное — ажур!
Та-ак, а что там за молчун на верхней полке? Из-под надвинутого почти на лоб одеяла проглядывает темная кожа и мелкие завитки шапки волос.
— Предъявите документы, — просит его Архипов и слегка похлопывает по ногам.
Иностранец протирает глаза, смотрит удивленно на пограничников и таможенника, будто не понимает, чего от него хотят. И Архипов сразу настораживается: «А глаза-то у него не сонные...»
Иностранец бормочет растерянно: «Плиз, плиз», вскакивает с полки, снимает с вешалки пиджак, достает из внутреннего кармана паспорт и таможенную декларацию. Лейтенант протягивает декларацию Кулешову и начинает «читать» паспорт.
«Чоудури Баср, сорок восьмого года, африканец. Та-ак, слушатель третьего курса Ветеринарной академии... третьего курса... Так что же, он русский не знает?.. Почему он «плиз» вместо «пожалуйста»? Который год в Москве... Мы же в России пока... Оттиски печатей в порядке... Исправлений и подчисток нет... Чоудури... Фамилия определенно проходила по какой-то из ориентировок... Виза в порядке...»
Иностранец вдруг запереминался с ноги на ногу, подался к выходу.
— Вот ду ю вонт? — спросил его удивленный Архипов.
Чоудури похлопал себя по животу, еще более выпятил и без того толстые губы, сморщился:
— Ай эм ил...
— Послушайте, — вежливо обронил лейтенант, — вы же в России живете и учитесь несколько лет. Вы что, не знаете, как по-русски попроситься в туалет?
— Вообще-то знаю, — согласился африканец.
— Очень сожалеем, но несколько минут придется потерпеть. Ничего не поделаешь, таможенный контроль...
Иностранец махнул рукой.
В разговор включился таможенный инспектор, который давно понял, что тут без досмотра не обойтись.
— Предъявите ваш багаж.
Чоудури вяло, с опущенными плечами, снял с полки толстую сумку и «дипломат», поставил их перед собой.
— Вот.
— Здесь только то, что включено в таможенную декларацию?
— Да-да! — расширил глаза Чоудури, мол, как в этом можно сомневаться.
— Забирайте вещи, вам придется на некоторое время пройти с нами.
Иностранец будто того и ждал. Подхватив пиджак, сумку и «дипломат», он двинулся к выходу.
— Постой, парень, — остановил его Веселов, — а чемодан-то свой ты нам даришь?
— Какой еще чемодан? — встрепенулся было Чоудури, но, глянув почему-то на молоденькую жену дипломата, сразу же сник, молча вытащил из-под сиденья небольшой коричневый чемодан, опустил голову.
В досмотровой комнате Брестской таможни Кулешов ему сказал:
— Ну что, начнем с чемодана?..
Поезд Москва — Берлин пересек границу СССР без одного из пассажиров, который был задержан таможенной службой за попытку провоза контрабандных товаров и провел в одном из помещений КПП «Брест» еще целые малоприятные для него сутки.
А от пограничников в Управление КГБ города Прибалтийска ушло письмо следующего содержания.
«За попытку провоза через границу контрабандным путем товаров, представляющих историческую ценность, нами задержан Чоудури Баср, 1948 года рождения, гражданин Берега Слоновой Кости, слушатель Ветеринарной академии (г. Москва), который, согласно ориентировке Центра, являлся близкой связью уругвайского дипломата Векстилла, выдворенного из СССР за контрабандную деятельность, и, по имеющимся данным, оказывал ему некоторую помощь в проведении этой деятельности.
В процессе таможенного досмотра у Чоудури обнаружены и изъяты вещи, перевозимые с сокрытием:
1. Икона «Спас Вседержитель» в серебряном окладе;
2. Металлический складень «Рождество Христово», отделанный цветной эмалью;
3. Серебряная фигурка тюленя с клеймом, идентичным одному из тех, которым пользовался ювелирный мастер Фаберже.
В письменном объяснении Чоудури заявил, что купил указанные вещи за 7 тысяч рублей у жителя Прибалтийска по имени Борис, с которым случайно познакомился в Москве в мае текущего года. Другие установочные данные Бориса Чоудури якобы неизвестны. Приметы Бориса: рост 170-172 сантиметра, возраст 40-45 лет, худощав, темноволос, был одет в коричневый вельветовый костюм и серый финский плащ. О дальнейшей связи Чоудури и Борис якобы не условливались.
По предварительной оценке нашего эксперта, общая стоимость изъятых у Чоудури предметов составляет менее 10 тысяч рублей, вследствие этого иностранец не привлечен к уголовной ответственности за контрабанду. С него взыскан штраф и будут применены соответствующие административные меры».
Оно имело место на окраине города Прибалтийска, на льду залива, в глубине которого и стоит город.
Стояла вторая половина марта. Тот, кто хоть когда-то ловил корюшку, хорошо знает: лучшего времени для ловли этой жадной по весне рыбешки не бывает. Удалась бы только погода. А тут она и впрямь удалась.
Морозец был только ночью. Он подышал, как мог, холодом на поверхность подтаявшего за вчерашний день ноздреватого снега, выковал толстенькую, но непрочную льдистую корку. Небо было чистым, и солнце показало на горизонте красный свой бок, как и положено по календарю, в 6.15 утра. В это время и начинается «самый жор».
На лед заезжать было уже опасно, — поизъеденный теплыми ветрами, кое-где потемневший, он был изрисован кривыми линиями трещин, голубел пятнами луж талой воды. Поэтому инженер одного из судостроительных заводов Малышев, приехавший на красных «Жигулях», оставил машину на обочине дороги, идущей вдоль залива.
Кругом стояла благодать просыпающейся после зимы природы: звенели голоса ошалевших весенних птиц, лилась откуда-то ручейная песнь токующих тетеревов, но Малышеву было не до природных красот. Человек азартный и нетерпеливый по натуре, он удовлетворялся только самим действием, всякие там антракты, суетные переходы от одного к другому его раздражали. Сейчас впереди ждала рыбалка, и инженер, быстренько выхватив из багажника ящик с уложенными в него рыбацкими принадлежностями и термосом, почти бегом заторопился на лед.
Была ранняя рань. Чтобы сесть за удочки на самой зорьке, Малышеву пришлось выезжать посреди ночи. Но рыбачье племя — это же кудесники какие-то или лунатики, черт их знает! У лунок уже сидело человек пятнадцать и уже вовсю дергали корюшку. И стоял уже в воздухе дразнящий аромат огурцов — корюшачий запах!
Малышев весь изнервничался и изругался про себя, пока готовил лунку, наживлял на мормышки мотылей: взгляд невольно улавливал резкие взмахи рук соседей, высвистывающих из воды серебристых продолговатых рыбок.
Ага! Вот и у него поклевка. Есть первая!
Половив с полчаса, Малышев с сожалением пришел к выводу, что клев на этой лунке все же хуже, чем у других. Два его соседа дергали рыбу, а у него всего-то с десяток хвостов. Еще немного подождав (вдруг подойдет стайка?), поколебавшись, он резко смотал удочку, подхватил ледоруб и ящик и перешел на новое место.
Лунку он высверлил в стороне от остальных рыбаков — метрах в пятидесяти, в глубь залива, не захотел никого «обрубать». И надо же! Поклевка дернула книзу «кивок» удочки, когда он еще глубину толком не промерил.
...Минут через десять к нему прибежал первый «перебежчик» из основной рыбацкой группы. Виновато улыбаясь, он воткнул свой ледоруб метрах в четырех от Малышева и пока дрожащими руками налаживал снасти, оторопело-восхищенно наблюдал, как инженер беспрестанно машет руками и выбрасывает на лед все новых и новых корюшек.
Такого клева корюшки Малышев не помнил, только слыхал о нем в рыбацких байках, да кто им верит... Мормышки до дна не успевали доходить, это было очевидно — леска ни разу не ослабла, — рыба хватала наживку, как говорится, «на ходу», кучка выброшенной на лед корюшки все росла. Но — что с этим поделаешь? — росло и количество «перебежчиков» вокруг него. В скором времени инженер был безжалостно «обрублен» искателями легкой рыбацкой удачи и сидел в их плотном кольце. Причем было очевидно, что лучше клюет у тех, кто ближе к нему, а у него — лучше всех. Вот кое-кто просверлил лунку в двух метрах, кое-кто в полутора... И у них тоже клев — лучше некуда. Такое впечатление, что рыба роится внизу на крохотном пятачке и Малышев в самом его центре.
На какое-то мгновение клев прекратился, будто рыба решила передохнуть, и Малышев решил отмерить наконец положенную глубину. Он быстро отмотал с удочки несколько витков лески, пока та не ослабла, потом на пару витков убавил глубину и с удовлетворением покашлял: теперь все было как полагается. Но, когда стал приманивать запропастившуюся куда-то корюшку, «играть» мормышками, вдруг будто кто-то ударил по крючкам. Малышев поддернул вверх удочку и почувствовал, что леска совсем ослабла. Обрыв? Так и есть! Из лунки он вытащил конец лески, мормышки остались внизу.
Что это? Зацеп или щука подошла и цапнула поблескивающие в воде мормышки? Такое бывает.
Малышев подвязал готовый кусок лески с привязанными заранее мормышками, насадил и опять отмерил глубину. Повторилась та же история. То ли зацеп, то ли щука. Мормышек как не бывало.
— Ну погоди, зараза, — прошептал в волнении инженер, достал из ящика «щучью» удочку с японской леской ноль пятого номера, привязал тяжелую отвесную блесну, крючок которой мог бы выдержать любого сома, и «булькнул» блесну в лунку. Рыбаки глядели на него с интересом.
Щука клюнула, как только блесна упала на дно, и Малышев стал ею «играть». К удочке прицепилось что-то тяжелое, он с трудом сладил с попавшейся рыбиной и медленно стал выбирать леску. Рыбаки все как один пораскрывали рты и уставились на Малышева. Те, кто сидел подальше, побросали свои удочки и прибежали к нему, чтобы поглядеть на редкое зрелище. А он, стоя над лункой, изо всех сил тянул леску.
— Не пролезет! — закричал кто-то. — Подрубай лунку!
Принесли пешню и быстро расширили дыру. Малышев опять стал тянуть. Вот-вот покажется рыбья голова.
Один из рыбаков приготовил багорик и стал перед лункой наизготовку.
Но, когда ледяная крошка раздвинулась, все в ужасе отпрянули, а Малышев дико вскрикнул и бросил удочку.
Это была человеческая рука со скрюченными пальцами.
Некоторое время все стояли молча и оторопело глядели на пустую лунку. Происшедшее казалось всем кошмарной нереальностью, глупым видением. Но кто-то сказал:
— Слушайте, а ведь утопленник это...
— Надо милицию вызвать, — поддержал другой.
А третий голос разочарованно и брезгливо произнес:
— Вон оно что... Вон почему она именно здесь хорошо клевала... Не-е, этой рыбы мне не надо!
Когда разошлись, около каждой лунки остались кучки нетронутой корюшки.
Малышев отошел подальше, но домой не уехал, а дождался милиции, за которой уехали двое.
Милицейский наряд прибыл часа через три. Рыбаки опять собрались, помогли милиционерам вырубить полынью и на «щучью» удочку Малышева, которая оставалась лежать нетронутой, вытащили утопленника на лед.
Им оказался молодой мужчина среднего роста, светловолосый, в сильно истлевших джинсах и кожаной куртке. К шее его был привязан кусок капроновой веревки, на ее конце болталась увесистая свинчатка.
Эти два события, происшедшие в разных местах и в различное время, тем не менее имели общую причинную связь: они были порождены одними и теми же людьми, совершившими ряд общественно опасных деяний, которые на юридическом языке называются преступлениями.
Глава 1
Что тут скажешь, Евгений Аббатский, художник из «непризнанных», действительно талантливый человек!
Звучит парадоксально: как же так — талант и не признан! Тем более что тебе уже под пятьдесят. Кажется, было уж время реализоваться...
Беда вся в том, что положение «непризнанного» Аббатского вполне устраивает. Быть членом Союза художников он не хочет сам. Евгений убежден в том, что любая организованная группа людей, в том числе и творческий союз, налагает ненужные для одаренной личности обязанности, а свободу вообще и возможность самовыражения в частности он почитал выше других жизненных благ.
Начинал Евгений Гаврилович — как и большинство способных художников: сначала академия и «подавание надежд», затем конкретные шаги на пути становления как художника, поездки по стране, сбор этюдного материала, участие в выставках, подготовка к вступлению в Союз художников, получение поддержки у некоторых мэтров...
Что сбило тогда с пути? Виной тому были два присущих Аббатскому качества: постоянная, ничем не одолимая тяга к обладанию максимальным количеством денежных знаков и авантюризм, родившийся вместе с ним и всю жизнь будораживший кровь. Евгений однажды осознал, что Союз художников будет мешать воплощению его жизненных установок, потому что они (по ряду позиций) в корне разнятся с установками этой творческой организации. Тем более что деньги рядового члена Союза — это, как говорят в Одессе, разве деньги?
Среди колхозов и совхозов есть хозяйства весьма богатые. Аббатский убедился в том, что их председатели никогда не скупятся на оформление дворцов культуры, на наглядную агитацию, на украшение своих городков и деревень. Он быстро научился договариваться с председателями и никогда их не подводил, работая споро и качественно. А те, дело известное, один перед другим, как петухи, не могут друг другу не похвастать: нашел, мол, художника, работает хорошо... Аббатский был нарасхват. И все больше и больше хозяйств средней полосы было украшено плакатами с трафаретно-бодрыми лицами тружеников полей.
Создав таким образом достаточную материальную базу для «разгона», Евгений Гаврилович решил, что пора заняться делом более степенным, солидным и денежным. Оно-то его и сгубило.
Аббатский никогда всерьез не относился к модернистам. Как можно, например, рисовать геометрические фигуры и считать это искусством? Но особенно его раздражала готовность некоторых коллекционеров отдать бешеные деньги за совершенно явную мазню известного представителя какого-нибудь «изма». На этой нелепости он и решил сыграть, и однажды коллекционер Запашников, помешанный на модернистах начала века, с душевным трепетом приобрел у Аббатского три картины известных кубистов Фернана Леже и Робера Делоне (подделать полотно более знаменитых представителей этого направления, например Пикассо, Евгений Гаврилович пока не отважился). Но коллекционеры — народ общительный, и однажды Запашников с ужасом узнал, что подлинники купленных им за большие деньги картин висят на других стенах. Искреннее возмущение Запашникова стоило тогда Аббатскому двух лет лишения свободы.
Но нет худа без добра или хотя бы малой его части. И в местах заключения нашел Евгений Гаврилович применение своему таланту. Там тоже требовались и наглядная агитация и картины... Но именно там открыл для себя Аббатский еще одну свою способность — мастерить довольно тонкие и изящные поделки. Началось с резьбы деревянных орлов с распростертыми крыльями, а потом удалось попробовать и резьбу, и чеканку, и басму на металлах, естественно, не благородных, но главное в тех условиях было не качество, а приобретенный опыт.
...С некоторых пор в людных местах Прибалтийска стал появляться бородатый, длинноволосый мужчина, который на ящиках, на коробках раскладывал изящно выполненных чертиков, показывающих кому-то фигу, лихих гусар с барабанами, ларцы, башмачки-копилки, смешные фигурки животных, табакерки, резные ложки, чекань... Товар шел ходко, потому что сделан был умелыми руками и к тому же удовлетворял обывательский спрос.
Однажды, когда бородатый мужчина около входа на станцию метро «Центральная» распродал очередную партию товара и, торопливо собрав складной переносной лоток, собрался нырнуть в толпу спешащих в метро людей, его взял за локоть темноволосый мужчина среднего роста, средних лет, с «дипломатом» в руке и страшно перепугал первой же фразой. Он сказал:
— Здравствуйте, Евгений Гаврилович.
Аббатский, естественно, был не в ладах с органами милиции, потому что всегда торговал не там, где разрешено, а там, где больше покупателей. Поэтому он подумал: «Ну все, застукали...» Положение такое, что хоть деру давай, да несолидно как-то — не молодой уж. Но темноволосый дальше повел себя совсем не как представитель власти.
— Встречаю вас то тут, то там и все удивляюсь вашему таланту. Вы настоящий мастер.
Аббатский приосанился и недоверчиво спросил:
— А откуда вам известно мое имя?
Незнакомец покашлял в кулак, вроде бы смутился, и уклончиво ответил:
— Талантливым человеком поневоле заинтересуешься...
Миролюбивый тон немного успокоил, но стреляный волк и куста шарахается, — смутная тревога не покидала Аббатского.
— Извините, но я, в общем-то, спешу...
— Да-да, конечно, — засуетился темноволосый, — позвольте представиться: Борис Никитич Салтыков, инженер.
— Очень приятно. — Евгений Гаврилович нервно кашлянул.
— У меня к вам вопрос, вернее, дело...
Салтыков держался скромно, ненавязчиво, а потом всегда интересно выяснить, чем твоя персона могла кого-то заинтересовать, — выгода частенько приходит с самой неожиданной стороны. Аббатский предложил:
— Давай отойдем, что ли, людно здесь.
Они присели на одинокую скамейку в скверике, что на задворках метро, и Салтыков щелкнул замками «дипломата».
— Посмотрите, пожалуйста, — попросил он деликатно и как бы даже робко.
Аббатский взял то, что принес «инженер», и положил на свою ладонь. Долго разглядывал. Это была изумительная работа. На ладони смеялась, изгибалась и смешно корчилась сделанная из халцедона маленькая обезьяна. В левой руке она держала выточенную из серебра банановую кисть, правая рука взметнулась в восторге вверх. Горели крохотные рубиновые глазки, обезьяна радовалась своей удаче.
«Такие статуэтки были очень модны на переходе от девятнадцатого к двадцатому веку, — подумал Евгений Гаврилович. — Господи, но какая работа! Кто же мастер? Скорее всего Овчинников, Фаберже, Рапоппорт или Калашников. В их мастерских работали подлинные таланты».
Аббатский перевернул обезьянку вверх ногами и разглядел на тыльной стороне серебряной подставки клеймо с двуглавым орлом, пониже было отчеканено: «Петербург, Москва, Лондон», посредине четко виднелось: «Фаберже».
— Что тут скажешь, — деликатно проконстатировал Евгений Гаврилович, — это ювелирный шедевр.
Встреча с прекрасным не приглушила, однако, благоприобретенную Аббатским осторожность, и он с внутренним беспокойством размышлял: а чего же от него хотят? Салтыков, конечно, понимал состояние собеседника, он бухнул фразу:
— Не могли бы вы сделать такую же обезьяну, ну... копию этой?
Чего угодно ожидал Аббатский услышать от случайного знакомого, только не это. Во-первых, сделать копию Фаберже — это, мягко выражаясь, не безделушку из чурки вырезать, а во-вторых, все куда как странно.
Глядя в раскрытый рот онемевшего Аббатского, «инженер» стал объяснять.
— Понимаете, моей престарелой бабушке понадобились деньги, и она решила кое-что продать. Но с вещами расставаться жаль, сами понимаете, фамильные ценности. Вот и придумала компромисс для самоуспокоения: саму вещь продаст, а копия останется. Ей-то, конечно, трудно заниматься этим, попросила вот меня.
Наконец-то все стало на свои места. Евгений Гаврилович облегченно осознал, что имеет дело с обычным жуликом, но, видно, из начинающих — так все усложняет. Легенда тоже самая дурацкая: бабушка, видите ли... Но что-то привлекательное проклевывается. Посмотрим...
— Почему же вам не обратиться официально в ювелирную мастерскую, например?
— Что вы, что вы! — замахал руками Салтыков. — Там ведь могут неправильно понять: Фаберже все-таки. Да и не верится что-то нынешним ювелирам — гвозди им делать... А вы талант!
Аббатский кашлянул. Та-ак, материал он безусловно мог бы достать, постараться тоже можно. Только чего ради?
— Может, ваша бабушка хочет, чтобы и клеймо Фаберже я на копии отчеканил?
— В том-то все и дело, что да, — просто ответил Салтыков и глянул на Евгения Гавриловича ясными глазами.
— А не много ли она хочет? Дело-то уголовное...
— Вот тебе и раз! — замахал руками инженер. — Какое же оно уголовное? Вы же делаете копию не для продажи или там, упаси бог, спекуляции какой, а просто для услаждения моей бабушки, из гуманных, так сказать, соображений. И потом бабушка платит вам две тысячи...
Аббатский проглотил слюну. Из этого парня вырастет матерый жулик... Все продумал и даже для него самого алиби подсказывает: попробуй закон прицепить, когда всё «из гуманных соображений»... Деньги стоящие, чего тут скажешь. Деловой парень, а с деловым и надо по-деловому.
— Сроки-то какие бабушка назначает?
— Месяца вам хватит?
— Двух недель достаточно, если кота за хвост не тянуть. И вот что... — посерьезнел Евгений Гаврилович, — одну «штуку» вперед, чтобы на всякий случай не зазря работать.
— Приятно иметь дело с понимающим партнером, — улыбнулся Салтыков и достал из «дипломата» неказистый пакет, завернутый в газетную бумагу. — Здесь ровно тысяча.
Он защелкнул на «дипломате» замки и, не снимая с лица улыбки, заметил:
— Видите, как я вам доверяю.
Аббатский промолчал, потому что пересчитывал в это время деньги. Закончив, он довольно причмокнул губами и поинтересовался:
— Где встретимся?
— Как говорится, не извольте беспокоиться, я вас разыщу сам.
— Вы что, мой адрес знаете? — искренне изумился Евгений Гаврилович.
— Ну я же не могу отдавать деньги малоизвестному человеку.
— И где мастерская моя, тоже знаете?
— Тоже знаю, — улыбнулся Салтыков.
«Да, недооценил я его вначале», — подумал Аббатский.
Ровно через две недели в мастерскую Аббатского, расположенную в подвальном помещении старого дома, что стоял в тихом, но жутковатом в вечернее время, полутемном Кирпичном переулке, постучал Салтыков. Он довольно дружелюбно поздоровался с Евгением Гавриловичем и прошел в помещение, в котором резко пахло лаками, чем-то горько-горелым и мышами. Стол, уголок и верстак мастерской были заставлены разной масти пузырьками, бутылками, ступками с пестиками, тут и там валялись разбросанные штихеля, молоточки, чеканы, конфарники, тигли, тиски, щипчики, краски и кисти... На маленьком столике, притуленном у окошка, накрытом далекой от свежести, но с различимыми цветами клеенкой, стояла обезьянка, которую Борис принес Аббатскому.
— Ну что, узнаёте игрушку? — деликатно спросил Евгений Гаврилович.
Салтыков поднял творение Фаберже на ладонь и поднес к свету: да, это была именно принесенная им фигурка. Тот же изгиб маленького тельца, рубиновые глазки, тронутое временем серебро... На обороте подставки то же клеймо.
И тут Салтыков забеспокоился:
— Ну а у вас-то что-нибудь получилось?
Аббатский тогда улыбнулся и, явно важничая, подошел к столу, выдвинул ящик:
— А как же!
Форменное чудо! В ящике стояла абсолютно такая же обезьянка. Салтыков долго разглядывал эту, другую, и то ли чтобы польстить мастеру, то ли всерьез, засомневался:
— А где же бабушкина?
Аббатский рассмеялся, довольный:
— Разве я помню!
Борис Никитич, ни слова не говоря, вытащил из внутреннего кармана пакет с принесенной второй тысячей, бросил на стол, потом, секунду подумав, достал кошелек, отсчитал еще две сотни, протянул Аббатскому:
— Это за талант и за скорость!
Уже собравшись вроде бы уходить, Салтыков вдруг спросил:
— Скажите, Евгений Гаврилович, этот самый Фаберже много таких безделушек сделал?
Аббатский приподнял подбородок, полузакатил глаза:
— Этого не знает никто...
— Ну хотя бы примерно: пятьдесят, сто, тысячу? — стал настаивать Салтыков.
— Понимаете, то, что мы называем Фаберже, — это ведь не один человек, это двести с лишним экстраклассных ювелиров и художников, работавших на Фаберже в Москве, Петербурге, Одессе, Киеве и даже в Лондоне. Даже по нынешним масштабам это был целый ювелирный трест. Так что спросите у самого Фаберже: сколько изделий выпустил его трест? Думаю, точного ответа и сам он не дал бы. Тем более что одинаковых изделий почти нет.
— Но, посудите сами, разные места, значит, и продукция не однородна. Почему же именно безделушки с клеймом Фаберже в такой цене?
— Нет, батенька мой, хоть ассортимент, так сказать, и разный, а продукция все же однородна... по качеству. История не знает ни одной поделки с клеймом Фаберже, выполненной халтурно. В этом и весь секрет популярности и бешеных цен у коллекционеров. Это, брат, не нынешний Знак качества.
Салтыков помолчал, склонив голову, видно о чем-то раздумывая, потом спросил напрямик:
— Но если изделия Фаберже разбросаны по всему миру и никто не знает, сколько же их, значит, может появиться еще какое-то количество? Ведь дело только в мастерстве...
К чему клонит Борис Никитич, Аббатский понял сразу, он и сам задумывался над этим раньше, но опасно все это, да и непроверенный он человек, Салтыков этот... Упал на голову, как снежный ком, хотя, кажется, не сквалыга, и не глуп, и тоже осторожен...
— Да, в мастерстве дело, — неопределенно подтвердил Евгений Гаврилович, — в чем же еще.
— Значит, моя богатая бабушка, влюбившаяся в Фаберже на старости лет, может приобрести еще кое-какие его творения... — Салтыков помолчал, — например, у вас?
— Но у меня их нет, — стал затягивать игру Аббатский.
— Но вы же мастер, — нервно улыбнулся Борис Никитич.
— Послушайте, на что вы меня толкаете! — вспылил Евгений Гаврилович. — Бросьте эти сказки про бабушку! Что я не соображаю, чем это может для меня кончиться?
Но Салтыков продемонстрировал железное самообладание. Он только весело сморщился, словно взрослый, которому несмышленое дитя пролепетало забавную чушь.
— Вы, уважаемый Евгений Гаврилович, будете только шлифовать ваш талант на ювелирной работе, на изготовлении, так сказать, произведений искусства для моей бабушки, из сострадания к ее преклонной старости. Ну и, естественно, получать компенсацию в презренных бумажках, разрисованных большими цифрами. Больше никакие заботы ранить вашу творческую душу не будут. Поэтому в крайнем случае вы всегда в стороне... Все другие неурядицы беру на свои плечи я, Борис Никитич Салтыков.
Аббатский наклонился, сграбастал обеими руками грязную табуретку, растопырил ноги и подсунул табуретку под себя, тяжело сел. Будто бы призадумался, хотя все решил уж... Потом махнул рукой:
— Валяй конкретику, начальник...
В магазине антикварных товаров суетился и нервничал человек, явно желающий что-то приобрести. По внешнему виду, по отрывистой манере говорить и по несвойственной для северян некоторой эмоциональной несдержанности в нем легко можно было определить представителя одной из южных республик. Лет пятидесяти — пятидесяти пяти, элегантный, с густой шевелюрой, украшенной серебряной проседью, в дорогой, великолепной выделки, дубленке, он просил продавца подать ему то один, то другой товар и все недовольничал:
— Послушай, я бы топором лучше вытесал! Это же не шкатулка, это ящик! Да еще за такие деньги!
— Это не ящик, а работа известного мастера Немирова-Колодкина, серебро с чернью. Автор был поставщиком царского двора, — протестовал продавец.
— Не знаю, как насчет царского двора, а жене на день рождения я этот ящик дарить не буду! Представляете, человеку тридцать исполнилось, юбилей, один раз в жизни, а у вас ничего нет. Вы бы стали дарить ящик своей жене?
— Мне нужно для такого подарка десять лет на хлебе и воде сидеть, — скромничал продавец.
— Так я и поверил! — шумел южный человек. — Покажите вон ту чарку!
Но чарка его тоже не удовлетворяла, и покупатель нервничал.
Его аккуратно тронул за рукав сухощавый, темноволосый гражданин среднего роста и средних лет, спокойно и галантно поздоровался и сказал:
— Мне кажется, я мог бы помочь вам в выборе подарка.
Южный человек, несомненно прошедший большую школу товарно-денежных отношений с людьми разного сорта, опасался вступать в крупные сделки с малоизвестными лицами. Но благообразный вид незнакомца, спокойный, доверительный тон обращения смутили. Они вышли на улицу, зашли во двор, уселись на скамейку, что стояла на пустующей детской площадке, и темноволосый открыл портфель. Он достал оттуда фигурку обезьянки чудесной работы, с рубиновыми глазками, на подставке из серебра.
Глаза южного человека загорелись рубиновым цветом, он долго вертел обезьянку в руках, не скрывая восхищения и прицокивая языком:
— Ай-ай-ай! Какая вещь!
— Еще бы, это же Фаберже! — уточнил хозяин обезьянки.
— Вижу, не слепой, — продолжал восхищаться гость с юга, давно разглядевший клеймо на подставке.
— Семь тысяч, — назначил цену продавец.
Покупатель вытаращил глаза, возмущенно тряхнул головой, молча протянул обезьянку в руки темноволосого и встал, явно собираясь уйти. Но сразу не ушел, лишь приподнял подбородок и почти торжественно произнес, как человек, которого только что сильно оскорбили:
— Вы сами столько не стоите, не то что эта обезьяна.
Темноволосый не стал вступать в словесную дуэль, он просто уточнил:
— Фаберже стоит дороже нас с вами...
— Четыре — и ни копейки больше!
Они сошлись на шести тысячах.
Когда уже расходились, бывший владелец обезьянки спросил:
— У вас там, на юге, нет еще желающих приобрести что-нибудь подобное?
Новый обладатель творения Аббатского, довольный удачной покупкой, ответил не без пафоса:
— Плох тот армянин, который не мечтал бы иметь в доме произведения искусства.
Они познакомились ближе.
Из обвинительного заключения, которое будет написано через два с половиной года:
«...Через жителя города Дилижана (Армянская ССР) Мкртчана Салтыков переправил в Армению и реализовал там 19 поделок, изготовленных Аббатским, на всех из которых имелись фальшивые клейма мастера Фаберже. Общая сумма полученных им от продажи данных поделок денег составляет около ста пятидесяти тысяч рублей...»
Глава 2
Бытие определяет сознание... С некоторых пор Борису Никитичу Салтыкову, как никогда еще в жизни, стали тесны рамки созданного им же житейского антуража. Так всегда честолюбив молодой провинциальный артист, сорвавший первые аплодисменты на своей небольшой сцене. После них к нему в беспокойных снах начинают врываться овации больших столичных театров, шумная слава кинематографа, и в глазах рябят уже разноцветные кадры будущих цветов, брошенных к ногам поклонниками его таланта.
То, что творилось теперь в душе Салтыкова, было этому сродни по своей сути с той лишь разницей, что ни реклама, ни слава его отнюдь не прельщали. Нетрудно представить, что это очень бы ему повредило. Борис Никитич почувствовал, нет, вернее, со всем азартом впитал в себя дурманящий вкус другого, более материального и верного для жизни предмета вожделений: денег!
Как странна, как необъяснима человеческая природа! Почему кто-либо, достигший выдающихся показателей или результатов в своем деле, стремится к еще большим? Почему человеку всегда мало достигнутого? Посмотрите на спортсменов: силач, превозмогая пытки каждодневных тренировок, рискуя порвать натруженные мышцы, радуется, как ребенок, если осилит штангу хотя бы на грамм тяжелее вчерашней, прыгун до изнурения работает, чтобы поднять планку на миллиметр. А граммы и миллиметры даются только при условии полного самоотречения, только тем, кто поборет свою лень, свою плоть, самого себя. Что движет людьми? Зависть к тем, кто достиг большего, тщеславие или сознательное стремление к идеалу, к гармонии, к совершенству?
Наверное, подобные «двигатели» у всех различны, как разны и сами люди.
Борисом Никитичем поначалу двигала самая заурядная зависть, и со временем липкие и душные ее объятия все плотнее обволакивали его.
Когда кончилась война, десятилетний Салтыков завидовал сверстникам, у которых отцы вернулись. Еще в сорок втором рядовой Никита Савельевич Салтыков пропал без вести в боях под Ржевом. Но в сорок девятом как снег на голову свалился и он, прошедший плен и отсидевший за какое-то воинское преступление. Батя пришел потухший, почти каждый вечер напивался, в пьяном бреду просил какого-то Кольку простить за то, что «сдал его немцам». Видно, совесть у отца была нечиста. Борис возненавидел его и стал завидовать теперь тем, у кого отцы не вернулись.
В школе он завидовал сытым, хорошо одетым мальчикам и девочкам, живущим в отдельных квартирах, завидовал тем, кто его сильнее, завидовал цветастым, шумным иностранцам, когда около гостиниц в стайке бойкой безотцовщины клянчил у них жвачку: «Месье, дай чивень, а! Ну дай чивень!»
Салтыков рано осознал, что жизнь безжалостна к тем, кто слаб, кто хнычет, что в люди его может вывести только труд.
Он хорошо учился в школе и всегда ходил в активистах. Учителям он нравился. Но друзей у него никогда не было, одноклассники его презирали и не принимали в компании, потому что Салтыков продавал любого, если возникала угроза его официальной репутации.
Когда он учился в старших классах, в моду вошло увлечение набирающей силу кибернетикой, в вуз, который стал готовить электронщиков, был ужасный конкурс, но Салтыков поступил в него, хотя это далось нелегко.
Но после института начались будни рядового инженера с их жесткой дисциплиной, необходимостью послушания тем, кто достиг большего, и, увы, с совсем не той зарплатой, с которой хотелось бы начинать жить. А рядом по городу ходили молодые люди, которым жилось веселее и вольготнее, которых не мучили финансовые проблемы. Салтыков начал завидовать им.
Он долго добивался места бармена. Прошел ради этого через унижения перед людьми, которых презирал всей душой, через большие затраты времени, сил и денег и стал наконец, кем захотел. Да не просто, а получил место в валютном баре, что обслуживал иностранных туристов.
Атмосфера вседозволенности сбила с толку, и Борис Никитич потерял осторожность. Через восемь месяцев он попался на сделке с валютным перекупщиком... Спасли хорошие характеристики: отсидел только два года и вышел из мест заключения с твердой уверенностью, что попался случайно, и зароком: выверять каждый шаг.
Как жить дальше, он тщательно продумал — благо было на это время — и решил в торговлю больше не соваться, чтобы не быть на виду. Устроился инженером в жилищный трест. Деньги, конечно, аховые, зато есть время осмотреться: «Ушел в седьмой микрорайон проверять теплосеть...» Иди проверяй хоть три дня. Попробуй найди его.
Аббатский и их микрофирма были находкой и детищем Бориса Никитича. Он гордился этой своей удачей и втайне жалел, что никому не может похвастаться своей изобретательностью и хваткой. Никому, даже Аббатскому, потому что тот вряд ли одобрил бы несоразмерность получаемой выгоды за свои же творения.
И все же надо было как можно быстрее переключиться на другой бизнес. Салтыков не опасался, что люди, приобретающие изделия Аббатского, когда-либо вдруг догадаются, что это подделка. Для большинства обывателей, как считал Борис Никитич, подлинность товара, который они приобрели, безусловно важна, но гораздо более важен для них сам факт обладания рюмкой или пепельницей, на которых стоит штамп знаменитого мастера. Но Салтыкова начало донимать ощущение, что «дело» пора закрывать: слишком много покупателей вовлечено в орбиту. Где гарантии, что власти не заинтересуются: что это за неиссякаемый источник исторических ценностей образовался в городе Прибалтийске? И тогда ему, Салтыкову, придется прервать ощущение свободы на более длительный срок, чем в первый раз.
Да и деньги сделаны немалые. О таких и не мечталось даже будучи в барменстве.
Нет, нужно новое дело, с его, Салтыкова, уровнем и хваткой. Дело широкое, разветвленное, с выходом на зарубежный рынок, на валюту, на качественно новый уровень.
Чтобы подняться на эту ступень, кроме денег нужны были толковые, смелые и знающие люди, способные пойти на большой риск. Найти таких людей стало главной для Салтыкова задачей.
Его величество Случай. Уму непостижимы его механизмы, пружины, запускающие его, приводящие в действие. Что это — феномен природы, рок или просто аномалия, нелепость, бестолковщина? Идет по городу кто-то преуспевающий, цветущий, радующийся весне, жизни, и вдруг падает откуда-то кирпич или сходит с рельсов трамвай... А то вдруг наоборот: завязнет человек в болоте, в трясине, в чем-то зловонно-безысходном, и ни жить, ни кричать нет больше сил и — нате! Случайно пройдет кто-то рядом, бросит спасательный круг, протянет руку... Всяко бывает. К восприятию случая как явления все относятся по-разному. Лично Борис Никитич считает, что Случай всегда закономерен, что случайности спускаются людям свыше. Кому барьеры, кому, наоборот, — трамплинчики. Идет человек своей судьбой и спотыкается или подпрыгивает, возносится на новую ступень.
Случай! Везде и всюду подстерегает Случай!
Борис Никитич любит захаживать в комиссионку радиотоваров. Нет-нет, конечно, у него дома с техникой все о’кей: и маги, и вертушки, и тюнеры в двух вариантах — переносном и стационарном. Кроме того цветной «ящик» с видеоприставкой. Все, естественно, произведено лучшими «тамошними» фирмами. Но что-то есть притягательное в этих гениально-строго выполненных «шарпах», «грюндиках», «сони», «панасониках», то исчезающих с полок, то вновь появляющихся. Откуда они здесь, из каких стран? Сколько они там стоили, как попали сюда, на эти полки? Кто этим занимается, очень ли это выгодно? Такие вопросы Салтыков ставил самому себе всегда, когда приходил в этот магазин. Впрочем, долгое время это носило чисто спортивный интерес — у Бориса Никитича хватало других забот.
Случай! Подвернулся Случай!
Этого парня Салтыков видел где-то давно и в какой-то явно пикантной ситуации. Но где, черт его знает? Борис Никитич при входе в магазин столкнулся с рыжим толстяком и теперь, стоя у прилавка, вспоминал. Плевать бы на него, но что-то было там в памяти интересное. Рыжий, одет как типичное фарцло: вельветовые джинсы с мелким потертым рубчиком, кожаная куртка спортивного покроя, кроссовки, темные очки в тонкой черной оправе с фирменной наклейкой. Парень кого-то высматривал. В руке держал сложенную вчетверо газету.
Газета! Салтыков вспомнил.
Он видел этого рыжего год-полтора назад около другого магазина радиотоваров и случайно был свидетелем хорошего фокуса, исполненного им. Все произошло, как на телеэкране, потому что Борис Никитич сидел на скамейке поодаль, ждал «клиента», с которым договорился встретиться около магазина, и разглядывал людей. Ему всегда это нравилось.
Из магазина вышел худощавый, невысокого роста парнишка, по виду — явно из провинции, остановился, закурил, огляделся. К нему-то и подошел этот самый рыжий с газетой в руках, что-то предложил. Парнишка заинтересовался и включился в разговор. Так они стояли и живо, но вполголоса обсуждали какую-то проблему. Потом парнишка полез в нагрудный карман, достал деньги, положил их в конверт, который дал ему рыжий, отдал конверт ему, и рыжий на конверте что-то стал писать и в этот момент уронил ручку. Парнишка поднял ручку, забрал конверт и пошел в магазин. Рыжего, как только дверь за парнишкой закрылась, как ветром сдуло. Он рванул куда-то во двор магазина. Парнишка вскоре из магазина выбежал и стал метаться, кого-то искать, надо понимать — рыжего. Салтыкову было его искренне жаль, но и рыжий — ничего не скажешь — молодец! Сработал ювелирно. Только как? Борис Никитич даже размышлял над этим какое-то время. Потом забыл.
Сейчас, кажется, представился случай разгадать фокус. Ну-ка, рыжий, попробуй надуть Салтыкова!
Какое-то время рыжий не клевал, видно присматривался. Борис Никитич стоял с видом человека, азартно желающего что-либо приобрести. Он прохаживался мелкими шажками у входа, чесал затылок, поглядывал на прохожих.
— Техника нужна? — наконец-то заглотил наживку рыжий и блеснул в упор поляроидными стеклами.
— Смотря какая, — осторожно сказал Салтыков и, как положено в такой ситуации, слегка втянул голову в плечи, напрягся.
— Ну допустим, японская. Устроит?
— Устроит, — кивнул Салтыков и пододвинулся поближе, как бы заинтересовавшись.
— Ну а конкретно?
— Переносной «шарп»-комби со съемными колонками. А то, понимаешь, дома стационар молотит, а на пляж-то его же не вытащишь...
— Понятно, — оборвал его рыжий, — но такого сейчас нет, есть «Панасоник». Схема не хуже, устроит?
Салтыков помялся, поморщился, махнул рукой:
— Наверно, дороже будет...
— Не дороже денег.
— Называй цену.
— Две. — Рыжий шмыгнул и повернул набок голову.
— Что я, цен не знаю, — сплюнул Борис Никитич. — За идиота держишь. Полторы тысячи — красная цена!
— А вы идите в магазин и купите за полторы! А я за вас порадуюсь! — Рыжий склонился к Салтыкову и прошептал: — Вы что, не понимаете, надо ведь кому-то на лапу дать, да и я не за спасибо работаю.
— Один и семь, — твердо сказал Борис Никитич. — Но больше ни копейки. Или — или!
Рыжий поморщился и сплюнул. Ладно, мол... Спросил:
— Деньги с собой?
Салтыков промолчал, болезненно скривился от неуместности вопроса.
Рыжий переметнулся с ноги на ногу и начал «мотать лажу».
— Я положу ваши деньги в этот конверт и подпишу его. — Он действительно достал из внутреннего кармана белый конверт, положил его на газету, которую держал в руке. — Это будет вроде пароля. Вы с конвертом пройдете в магазин, там во втором отделе продавец по имени Валера. Скажете, что надо, и отдадите конверт ему.
Борис Никитич сделал вид, что еще маленько поколебался, затем все-таки полез за портмоне, отсчитал тысячу семьсот рублей, сам взял конверт и засунул в него деньги. «Та-ак, теперь надо быть внимательным, впереди какой-то фокус...» Того, что парень просто даст сейчас деру, Салтыков не боялся. Он и сам умел неплохо бегать... Догоним...
Рыжий держался превосходно. Он уверенно взял конверт, положил опять на газету, свободной рукой поискал у себя ручку, не нашел (движения были плавными, обычными), вопросительно глянул на Салтыкова. Тот протянул свою и внутренне напрягся: сейчас будет какая-то уловка. Рыжий начал было подписывать конверт, да не получилось: шарик-то был внутри. Он улыбнулся, глянул на Салтыкова и качнул головой: вот, мол, растяпа. Нажал на головку и поставил подпись в самом верхнем уголке конверта. Подпись тоже была размашистая, уверенная. Но завиток в конце ее получился длинный. Ручка зацепилась за край газеты и выскользнула из руки, стукнула об асфальт. Борис Никитич инстинктивно дернулся было поднимать, да не стал: нельзя было проглядеть, что станет с конвертом. Рыжий смущенно хмыкнул и наклонился сам.
Когда распрямился, в руке все оставалось по-прежнему: газета, сверху — конверт с подписью в уголке.
— Извините, ради бога, — виновато сморщился рыжий. — Ручка вроде бы цела. Теперь забирайте конверт, идите к Валере и приобретайте ваш «Панасоник». Желаю удачи.
Черт возьми! Все было в порядке. Но ведь деньги должны были как-то переплыть этому рыжему... Ясно как божий день, что ни Валеры, ни «Панасоника» в магазине нет. Тем более за такую цену. Такая машина стоит куда дороже...
Салтыков взял конверт и впился в него глазами. Такой же белый, подпись... Фу! Ну молодец, парень! Подпись-то не черная, а синяя. А в его ручке черная паста!
— Сейчас я тебе покажу фокус, парень, — сказал спокойно Борис Никитич.
Он откинул клапан конверта и высыпал его содержимое. Из конверта высыпались газетные обрезки.
Рыжий вытаращил глаза и побледнел. Он резко дернулся, видимо хотел бежать, но Борис Никитич мертво уцепился в его руку. Теперь рыжий не сопротивлялся, стоял поникший, обмякший. Салтыков вывернул руку с газетой. На обратной ее стороне, как он и ожидал, был другой конверт — с его деньгами. Трюк рыжего был элементарен: когда ручка падала, внимание «покупателя» на мгновение переключалось на нее. Рыжему достаточно было лишь перевернуть газету...
Борис Никитич хладнокровно положил в карман конверт с деньгами, вытащил из нагрудного кармана маленькую книжку с красными корками, мельком показал рыжему. Тот потерянно опустил глаза. Для рыжего все было кончено.
— Ваши документы! — строго приказал Салтыков.
— У меня нет с собой, — тихо пролепетал рыжий.
— Тогда полное имя.
— Порохов Вениамин... Вениамин Владимирович Порохов.
— Проверим. А теперь пройдем.
И он повел Вениамина в кафе «Аленушка». На подходе к кафе Порохов изумленно спросил:
— Куда вы меня ведете?
— Сейчас узнаешь, иллюзионист.
В тот вечер они подружились.
Порохов долго не мог поверить, что Борис Никитич не милиционер.
— Вы же мне удостоверение показывали, — вспомнил он после третьей рюмки.
Салтыков ухмыльнулся и достал «удостоверение», раскрыл. В нем говорилось, что Борис Никитич «является работником ЖЭУ № 7».
Потом нервное напряжение у Порохова спало, и он долго хохотал.
Порохов оказался по-настоящему смышленым, способным мыслить широко и комбинационно. Борис Никитич осознал это сразу, как только испытал в деле, и теперь с удовлетворением говорил сам себе, что приобрел неплохого помощника.
Удобным оказалось то, что Пороков не был ограничен во времени. Он числился литературным секретарем какого-то малоизвестного писателя, естественно не являясь им на самом деле хотя бы потому, что писатель не смог бы с ним расплатиться в силу постоянных финансовых затруднений. Однако же никто не мог упрекнуть Вениамина в тунеядстве, и положение даже нисколько не оплачиваемого «секретаря» его более чем устраивало. Он был полностью предоставлен самому себе и мог отлучаться из города на любое время.
Сначала Салтыков обкатал Порохова на продаже кое-каких поделок Аббатского. Тот успешно справился с этим, удачно реализовал их прямо на месте — на Кавказе. Кроме того, вернулся в Прибалтийск с выгодными заказами, с адресами приобретенной новой клиентуры, с новыми идеями по расширению дела. Борис Никитич старание благоприобретенного помощника поощрил: расплатился с ним щедро, даже чересчур, как оказалось потом. Но об этом Салтыков жалеть не стал: толковый компаньон — как дополнительные руки, и потом — ум хорошо, полтора — лучше.
И все же решение качественно расширить дело и выйти на валютный, зарубежный рынок не давало Борису Никитичу покоя и совершенно окрепло, когда он узнал, что родная тетка Порохова проживает в городе Нью-Йорке.
— Как она там оказалась? — допытывался он у помощника.
— Элементарно, — отвечал Вениамин, — как все — по израильскому каналу. В страну предков, надо полагать, не поехала. Что она, дура? Из Вены прямым ходом в Штаты.
— А устроилась как?
— Работает в издательстве, «Артист-пресс» называется.
— Что за контора?
На этот вопрос напарник толком не отвечал, лишь многозначительно прицокивал языком, закатывая глаза, мямлил что-то: мол, не знает толком направленности издательства, мол, только и известно, что специализируется оно на публикациях о советском искусстве, литературе, да еще о чем-то в этом роде...
— Брось ты скрывать, — взывал к откровенности Салтыков, — небось все про тетку знаешь, да темнишь!
Но Вениамин помалкивал. Хотя Борис Никитич и сам понимал: чего тут трепаться, ясно ведь, что нью-йоркское издательство вряд ли всей своей продукцией пропагандирует советский образ жизни и его искусство.
— Ладно, — сказал как-то он Порохову, — плевать нам на политику, пускай твоя тетка благоденствует вместе со своим издательством. Я ведь заинтересовался-то не потому, чтобы взорвать их изнутри.
— Да уж догадываюсь, — ехидно ухмыльнулся Вениамин.
— Поухмыляйся мне... Может, она, это, поможет нам канал организовать?
— Какой канал? Беломор?
— Да не кривляйся ты! Будто не понимаешь!
Порохов посерьезнел:
— Я сам как-то думал над этим...
— Ну и что придумал?
— Во-первых, как об этом напишешь или передашь? А во-вторых, проще, наверно, самому найти иностранца, договориться...
— Договориться! — Салтыков изобразил какую мог иронию, покрутил пальцем у виска. — А потом твой иностранец придет к тебе с гражданином в кожанке. И наблюдай небо в клетку. Проверка нужна! Нужен готовый человек с наводкой оттуда. Тут бы твоя тетка и кстати...
— Да-а, заманчиво. Только как у нее спросить? И потом, она-то откуда знает иностранцев, которые здесь?
— От верблюда. Что ты как дите малое! Твоя тетя — находка просто! Ее издательству нужны материалы по советскому искусству, тем более современному?
— Нужны, конечно.
— А откуда оно получает их?
Вениамин задумался:
— Ну, наверно, из сообщений газет, всяких журналистов...
— Дурак! Извини, конечно. — Салтыков хохотнул. — Тогда издательство сразу прогорит. Для серьезного издательства нужен не газетный треп, а солидные исследования, сделанные на основе реальных фактов. Даже если издательство чисто враждебное, в чем я в данном случае и не сомневаюсь.
Порохов, жующий в этот момент жевачку, вдруг поперхнулся и закашлялся. Салтыков похлопал его между лопаток.
— Не смущайся, Веня. Тетушке твоей ничего не грозит. Так вот, — продолжил он, — эти реальные факты можно получить только от людей, которые выезжают по каким-то делам в СССР. Согласен?
— Согласен, — махнул рукой Пороков.
— В общем, у этого издательства наверняка есть люди, которые здесь собирают для него информацию, и есть люди, которые эту информацию переправляют. Так ведь?
— С тобой трудно спорить, шеф.
— Как ты думаешь, могут среди них оказаться такие, которые хотели бы дополнительно подработать на выполнении несложных просьб с нашей с тобой стороны?
— Думаю, что подзаработать — это самое естественное желание любого нормального человека, — улыбнулся Порохов.
— Веня, — сказал ему Борис Никитич и хлопнул по плечу так, будто забил гвоздь, — надо выходить на твою тетю!
— Но как? — опять засомневался тот. — Не будешь же звонить об этом по телефону.
— Не будешь, — согласился Салтыков и спросил: — У тебя, Веня, есть знакомые, умеющие держать язык за зубами, которые скоро выезжают? С ними бы и поговорил...
Порохов подумал и сказал:
— Есть!
Знакомый с выездом не протянул, и месяца через полтора Вениамину почта доставила продолговатый конверт, заляпанный штемпелями и марками. Письмо было от тетушки. Наряду с прочим она писала племяннику:
«Венечка, я горячо одобряю возникшее у тебя желание ближе познакомиться с историей возникновения и развития, а значит, и ведущими представителями русского и советского символизма и высшей его стадии — акмеизма. Эти литературные течения, как и все, что находится в развитии, конечно же несовершенны. Но они неотделимы от мирового искусства. Посуди сам, ведь приверженцами этих течений в разное время были Блок, Белый, Вяч. Иванов, Сологуб, Брюсов, Баратынский, Гумилев, Ахматова, Мандельштам... Что ни имя — жемчужина, нет, бриллиант в короне мировой поэзии. Получить необходимую литературу тебе поможет моя старая знакомая, большая почитательница литературы Ангелина Матвеевна Степанская. Она живет по адресу: Поварской переулок, дом 12, квартира 11. Займись, Венечка, дело это благородное...»
— Во зашифровала! — изумился Борис Никитич, прочитав письмо. — Что, их там учат этому, что ли?
Порохов же первое время сомневался и не знал, что делать.
— Ни слова об иностранцах, как с ними связаться... Может, тетка не так поняла... Придешь к этой Степанской и что ей скажешь? «Акмеизмом интересуюсь...» Умора... Вдруг она и в самом деле библиофилка? Станет лекции читать...
Салтыков хохотал:
— Авантюристка она и валютчица, а не библиофилка! Старая воровка, наводчица! Сидит небось паучком в своем переулке, пьет кровушку из тех же иностранцев!
В конце концов он успокоил Порохова:
— Ладно, пойду к ней сам. Тут действительно случай не простой. Молод ты еще... Как зовут твою тетю?
— Майя Борисовна.
По Поварскому переулку, как по трубе, просвистывал сырой, осенний ветер, что долетал сюда с залива. Переулок был стар. Дома стояли темные, кряжистые, молчаливые, наверное, как бывшие их хозяева — купцы, жившие здесь в прежние времена. На столбах поскрипывали качающиеся фонари.
Салтыков медленно прокатил на своем «Москвиче» мимо дома номер двенадцать и не нашел ни одной входной двери: значит, во дворе. Развернулся, въехав под арку, остановил машину. Здесь ветра не было. Порохов остался в салоне. Чтобы ему не было скучно, Салтыков, выходя, вдавил кнопку на панели магнитофона. Салон заполнила стереомелодия. Пела Глория Гейнор.
После второго, длинного нажатия кнопки за дверью спросили:
— Кто?
Голос старушечий, хрипло-прокуренный. Откуда он взялся? Вроде бы никто к двери не подходил. Борис Никитич специально прислушивался. После первого звонка он ждал у двери минуты полторы, и все время не покидало ощущение, что на него откуда-то смотрят.
— Я к Ангелине Матвеевне.
Снова молчание. И ни шороха.
— Кто вы?
— Я от Майи Борисовны.
За дверью какое-то время, видимо, размышляли. Потом стукнул засов, и дверь отворилась. На пороге стояла маленькая пожилая благообразная женщина с белой головой, крохотным, круглым личиком, перечеркнутым резкими морщинами. На ней мешком висел длинный, до пола, теплый пестрый халат; в руках женщина держала огромного кота, уставившегося на Бориса Никитича немигающими, зелеными глазами.
— Мне бы Ангелину Матвеевну... Здравствуйте...
— Проходите, чего стоять, — равнодушным басом ответила женщина, развернулась и, не оглядываясь, пошла в темный коридор, на ходу бросила:
— Захлопните дверь, вытрите ноги.
Салтыков пошаркал ботинками о полускомканную у двери сухую тряпку и, втянув голову в плечи, чтобы не стукнуться обо что-нибудь в темноте, потихоньку поплелся в направлении, в котором ушла женщина. Он пришел на кухню. Женщина сидела около стола, на коленях лежал кот. Она кивнула Салтыкову в направлении табуретки, что стояла у двери, и он сел, нахохлился, не зная, как себя вести.
Женщина молчала.
«Черт знает, достоевщина какая-то». Борис Никитич содрогнулся про себя от прихлынувшего мерзостного ощущения — грязная подворотня, безлюдье, старуха с котом...
— Что скажете? Чего ж молчите? — спросила вдруг она, не глядя на Салтыкова.
— Я к Ангелине Матвеевне.
— А разве я не представилась? Я это.
Маленькое личико стянулось морщинами от подобия улыбки.
— Я от Майи Борисовны...
— Да вы уже говорили. Только кто это, не припомню?
«Ну попритворяйся, попритворяйся, карга», — подумал Салтыков с неприязнью, как и подобает говорить со старухами, загнусавил с показным укором:
— Забыва-аете своих добрых знакомых-то, забываете! Него-оже так-то, Ангелина Матвеевна. А она-то помнит вас. Приве-етик вот передает из дальних стран.
— Ну ладно, за приветик спасибо. — Старуха вдруг резко повернулась и глянула на Бориса Никитича открыто и остро. — А ты-то кем ей будешь, милый?
— Как это кем? — Салтыков немного споткнулся. — Я племянником довожусь.
— Так, племянником. А по имени как?
— Порохов, Вениамин.
— Ну ладно, Веня. Некогда мне, не отвлекай. Передал привет, и до свидания. Майе тоже от меня. — Она упруго встала, сделала шаг к Салтыкову и чуть вытянула на руках своего кота, будто хотела бросить ему в лицо.
Борису Никитичу стало не по себе. Он резко скакнул с табуретки, отпрянул.
— Поговорить же надо, Майя Борисовна велела.
— А и поговорили, чего еще! — Старуха наступала, и Салтыкову пришлось вываливаться в коридор.
Уже у выходной двери он взмолился:
— Ну не Веня я, соврал! Но причина есть!
Старуха включила свет, остановилась. Тускло запоблескивали стены, обитые мореным дубом.
— Ври дальше, племянник!
— Дело-то серьезное, а он — пацан. Двадцать шесть всего. Вот я и пошел вместо него договориться...
— Где Веня?
— Во дворе, в машине сидит.
— Выйди на лестницу и подожди, я сейчас, — и она вытолкнула Салтыкова из квартиры.
Через пару минут старуха вышла с помойным ведром, не сказав Салтыкову ни слова — будто он и не стоял на площадке, — спустилась вниз. Вернулась, молча открыла дверь. Борис Никитич подумал: сейчас уйдет, и все! Но она все же сказала:
— Заходи, племяш.
На кухне Салтыков опять начал оправдываться, но Ангелина Матвеевна отрубила ненужный разговор:
— Понятно все! Только надо же было учесть, что уж приметы-то Венькины я прекрасно представляю. Маечка в свое время мне все уши о нем прожужжала. Любит она его... Да и сейчас написала, что должен он ко мне прийти. А тут заявляется... — Она покачала головой, и опять от улыбки расползлись по лицу морщины. — Давай письмо, конспиратор.
Письмо от Майи Борисовны старуха читала с видимым удовлетворением.
— Ну Маечка, ну выдумщица! — восклицала она и хихикала. — Надо же, акмеистами я интересуюсь! Нужны-то они!
Потом перешли к делу, и Борис Никитич коротко объяснил: нужен иностранец для провоза ценностей за границу.
— А много у тебя их, ценностей-то? — поинтересовалась Ангелина Матвеевна и опять басом захихикала. — Я это к тому, что мне-то какой навар?
Борис Никитич такой оборот дела предполагал. Он достал бумажник, вытащил пять сторублевок. Улыбнулся:
— Естественно, это вступительный, так сказать, взнос.
Салтыков мог потом поклясться, что мутные глаза старухи в этот момент полыхнули красным цветом и тут же погасли, сделались снова водянистыми, равнодушными. Она небрежно смяла деньги в кулаке и сунула в халат.
«Набивает цену», — подумал Борис Никитич.
— Не густо, конечно, — подтвердила его мысли Ангелина Матвеевна, — ну не последний раз видимся, ладно...
Внизу ждал Вениамин. Он перевернул уже кассету на другую сторону и сидел в полудреме, откинувшись на подзатыльник, слушая музыку.
— Удачно? — спросил он Бориса Никитича.
— Зараза, старая воровка! — скрипнул зубами тот, поворачивая ключ зажигания.
Двигатель, подостынув, завелся не сразу, почихал, поплевался, затем разом взревел и заурчал тихо и ровно. Прогревать мотор Борис Никитич не стал. Быстро развернулся и выехал со двора под арку. На улице стало светлее.
— Не получилось? Прогнала? — заволновался Порохов и оторвал голову от подзатыльника.
— Прогнать не прогнала, а уж покуражилась, как хотела, проверку устроила...
— Не понял, какую еще проверку?
— Не видал, что ли? Она же на тебя глядеть выходила, на племянничка, удостовериться чтобы. Меня-то враз раскусила.
— Да не видел я никого, ей-богу...
— Ну-ка, напряги память, а то до смешного... не помнит он. — Салтыков и впрямь рассердился. — Мы с тобой не шутки шутим, а, как бы сказал прокурор, совершаем действия, попадающие под статьи Уголовного кодекса. Каждый шаг может сроком кончиться, а он проверку не засек! Вспоминай!
Порохов насупился, потом решительно сказал:
— Только кухарка какая-то с ведром к мусорному баку проходила, и всё! Больше из женщин никого не было. Но на меня вроде и не взглянула...
— Кухарка! — язвительно хмыкнул Салтыков. — Сам ты... Это и была Степанская!
— Во дает ведьма! — с неприкрытым восторгом присвистнул Вениамин.
В Москву на встречу с Чоудури, слушателем Ветеринарной академии, Борис Никитич поехал один, без Порохова. Тот был занят серьезным делом: по заданию Салтыкова разъезжал по псковским глухим деревушкам, скупал у старух иконы и церковную утварь. На них у иностранцев особый спрос, и на нынешнем этапе эти вещи могли пригодиться.
Борис Никитич с неприязнью размышлял о предстоящей встрече с Чоудури. Первый раз человека видишь, и сразу приходится доверять ему. Пришлось положиться на заверение Степанской о его надежности. Хотя ей-то Салтыков сразу стал почему-то доверять. Столь надежно закопавшиеся пауки-кровососы очень хорошо пекутся о собственном здоровье и поэтому хорошо маскируются. Ну а во-вторых, смущало Бориса Никитича то, что ему ни разу до этого не приходилось общаться с негром. К черту бы эту экзотику!
С Чоудури они встретились около маленькой белой церквушки, что располагалась у подножия огромной интуристовской гостиницы, месте довольно удобном для подобного свидания: иностранцев здесь бывает много, встреча с одним из них вряд ли может привлечь чье-то внимание. Чоудури пришел точно в назначенное Ангелиной Матвеевной время. Негр был крупный, губастый и настороженный. Беседуя с ним, Борис Никитич первое время смущался. Они прошлись вокруг церквушки.
— Что вы можете предложить? — сразу же спросил иностранец на сносном русском языке.
— Говорят, на западных аукционах хорошо идут изделия знаменитого Фаберже... — Салтыков замялся.
Чоудури молчал.
— Был такой ювелир, работал в России в конце прошлого — начале этого века... — стал разъяснять Салтыков.
— Допустим, что дальше? — прервал его негр. — Это всем известно.
— У меня есть одна его работа...
— Одна? — надул разочарованно губы Чоудури.
— Ну, дальше посмотрим, — загадочно улыбнулся Салтыков.
— Так. Что еще?
— Кое-какие иконы, церковная утварь...
— Идет! — Чоудури остановился. — Это меня устраивает! Только на первый раз возьму немного. Теперь ваши условия.
— Если нет на руках прочной валюты, то для начала расплатитесь советскими. На перспективу интересует, как я уже сказал, валюта, японская аппаратура, супермодные тряпки.
— Очень-то не разбегайтесь, сначала посмотрим, чего вы можете. — Губы Чоудури бесформенно растеклись в улыбке. — Как мне вас найти в Прибалтийске? Я скоро буду там по делам.
Чоудури позвонил через пятнадцать дней. Они встретились на квартире Ангелины Матвеевны. Иностранец пришел в восторг от серебряной фигурки тюленя с клеймом Фаберже — творения умельца Аббатского. Этого тюленя, икону в серебряном окладе и бронзовый складень хорошей работы, отделанный эмалью, Салтыков продал ему за девять тысяч. Он не особенно-то и торговался, и Чоудури был рад сделке. Обратно иностранец обещал приехать через полтора месяца и привезти партию карманных японских магнитофонов со стереонаушниками. Они были в пике моды у подростков. Не торговался Борис Никитич потому, что понимал: все воздастся!
Лед тронулся... Борис Никитич и Вениамин, словно женихи, отнесшие вместе со своими избранницами заявления во Дворец бракосочетания и ждущие теперь счастливого мига свадьбы, жили ощущением того, что будущая жизнь с достигнутым ими выходом на международный бизнес обещает быть более размашистой и содержательной. Только две недели...
Через две недели Салтыкову позвонила и попросила срочно подъехать Ангелина Матвеевна. От ее сообщения Борис Никитич чуть не упал в обморок.
— Чуяло мое сердце — ненадежный африкашка! Вы кого нам подсунули? — стал он кричать на Степанскую.
— Кого можно было, того и подсунула, — огрызалась старуха, — другим не поручишь, они и так опасным делом заняты.
— Плевать мне на ваши дела! — горячился Салтыков. — Может, отдал он меня, этот черный...
— Если бы отдал, ты бы здесь уж не сидел, не выламывался передо мной... Да и чего ты так расстроился, он же расплатился, на моих глазах было.
Борис Никитич махнул рукой:
— Разве это деньги! Не в них дело... Вот что, — добавил он твердо, — в том, что иностранец, дерьмо это, попался, доля вины и ваша имеется. Поэтому ищите нам нового!
Старуха замотала маленьким личиком:
— Если что и сделаю, только с разрешения Маечки, она ими распоряжается.
«Что у них за кодла тут собралась? — подумал Салтыков о том, что его занимало уже давно, и поежился от ощущения холода вдоль позвоночника. — Американское издательство, старуха, иностранцы, связанные с ней... Передаточный пункт, что ли? Чего-то кому-то. Вляпаться можно, конечно, черт...»
Но желание было сильнее, оно перебарывало, сомнения исчезали, улетучивались.
— Ладно, хоть письмо-то можете переправить Майе Борисовне... от Вени?
— Это нетрудно, — сморщилась Степанская и хихикнула басом, — неси, не тяни только. Оказия скоро должна быть.
Пятьсот рублей Ангелина Матвеевна честным образом вернула. Салтыков, маленько поразмыслив, сотню оставил ей. Отказываться она не стала, но спросить спросила: за что, мол?
— Может, пригодитесь еще...
— Вот это верно, — одобрила старуха.
Письмо от американской тетушки на этот раз не заставило себя ждать. Будто ей не терпелось успокоить племянника.
«Венечка, — писала она, — я с искренним сожалением узнала о твоих неудачных попытках заняться исследованиями в области литературоведения вследствие отсутствия необходимых источников. Не огорчайся, это дело, как говорят у нас в России, наживное. Главное, иметь терпение и твердое стремление довести до конца начатое. Кое в чем я могу оказать тебе помощь.
В частности, через пару месяцев в Прибалтийск от нас приедет известный исследователь русской культуры, ее истории и литературы Рашель Гарси. Она бывала в Советском Союзе много раз и всегда удачно. Это влиятельный и умный человек, постарайся с ней подружиться. Что касается помощи в твоих вопросах, то у меня с ней достигнута полная договоренность. Как приедет, она найдет тебя сама или через Ангелину Матвеевну. Только поработай с ней сам. Она не любит посторонних, сам понимаешь: в чужой стране... А то у тебя какой-то коллега появился...»
Борис Никитич вспылил: это он-то посторонний! Но Вениамин его урезонил: все равно Салтыков все возглавит, на первых порах иностранка действительно будет всего опасаться, а там посмотрим...
Глава 3
Охотнику, истинному, азартному, дай только волю, выпусти на лесное раздолье, где скачут горячие зайцы да чертит наброды крючкохвостая тяжелая дичь! Дай ему сделать первые, пусть и неточные выстрелы, втянуть в ноздри сладковатую горечь пороха! Не удержишь его потом дома, настоящего охотника...
Борисом Никитичем овладела страсть большого бизнеса, своего, стоящего дела. Он уже вступил на дорогу, ведущую к нему, и теперь не смог бы сойти с нее, даже если бы и захотел. Борис Никитич был истинным охотником. Пускай пока что-то не получалось, но он уже держал в руках птицу своей удачи. На этот раз птица улетела, выскользнула, но руки хранят память о ее трепетном тельце, о шелке ее прикосновений.
Два месяца — срок большой. Время нельзя было терять даром. Салтыков решил полностью потратить его на поиски товара, который, говоря юридическим языком, мог бы составить предмет контрабанды, а по рассуждениям самого контрабандиста — пользовался бы спросом у западного покупателя. Приобрести такой товар было совсем непросто: он, как правило, оседал у коллекционеров, а те расстаются с предметами своего обожания ой как неохотно. Кроме того, попробуй-ка разыщи такого коллекционера! Как кроты, как земляные гномы сидят они по норам на своем богатстве, пряча его от людских глаз.
Однако настырно ищущий да обрящет. Использовав чуть ли не всех имеющихся знакомых, Борис Никитич вышел-таки однажды на старика, в прошлом сильно верующего, ныне крепко пьющего. Старик долгое время собирал где придется предметы культа, накопил их много, а теперь небогобоязненно распродавал для удовлетворения новой страсти. Торговался он плохо, вероятно, его сбивала с купеческого тона и поторапливала близкая возможность приобретения солидной денежной суммы. Салтыков по смехотворно малой цене приобрел у него деревянную икону восемнадцатого века «Успение Богоматери с двумя святыми на полях» и деревянный семистворчатый складень с резными библейскими сюжетами. Покупка ободрила, но главное было в другом: старикан дал адреса двух скупщиков икон, которые «хоть и скупы, а в картинах господних понима-ают».
Оба «знатока» оказались коллекционерами. Они торговались азартнее и злее, но приобрести кое-что удалось и у них. От торгов с ними Борис Никитич пришел в бешенство: форменный грабеж! Да ведь деньги — бумажная вода: утекла — притекла. Скупиться нельзя было, речь шла о большом.
За «знатоками» пошли новые коллекционеры, потянулась цепочка. На встречу с каждым ее звеном Салтыков шел, как на бой: коллекционеры были противниками серьезными, сражались тактически грамотно и беспощадно. Приходилось готовиться к этим схваткам тщательно, заранее обдумывать наступление и варианты ретирации, изучать сильные и слабые стороны «противника».
Терпение вознаградилось. Как-то раз Борис Никитич по щедро им оплаченной наводке вышел на прижимистого, но не очень осведомленного в стоимостях предметов старины наследника уникального состояния, которое досталось ему от недавно умершей матери, всю жизнь проработавшей в сфере торговли. Его Салтыкову было не жалко. Он надул наследника старым приемом спекулянтов: погулял по квартире-музею, повосхищался красивой, но умеренно все же ценной старинной посудой, развешанным по стенам древним оружием, пощелкал по лбам стоящих по углам рыцарей в средневековых доспехах, посетовал, что захватил мало денег, пообещал, что придет еще, и стал искать, что бы приобрести на этот-то раз.
Как бы между прочим подошел к висящей среди картин иконе, снял с разрешения хозяина, разглядел и, закатив к небу почти равнодушные глаза, будто высчитывая что-то, наконец оценил:
— Работа неплохая, тысяч семнадцать, думаю, потянет.
Наследника сумма явно удовлетворила, что Салтыков определил и не глядя на него. Он знал это заранее. Но не поспорить владелец не мог. Торг иначе был бы несолидным. Он заторопился:
— Мне точно известно, что мама купила ее за двадцать три.
Борис Никитич повесил икону обратно и не скрыл сожаления:
— Очень жаль, но вашу маму кто-то крепко обманул. Я-то хорошо знаю конъюнктуру. От силы восемнадцать, больше никто не даст.
Наследник продемонстрировал свою широту и назвал последнюю цену — двадцать. Салтыков поломался, но согласился.
Из этой квартиры он уехал окрыленным. Он стал обладателем произведения искусства мировой значимости. Икона «Воскресение Христа» в серебряном окладе, в деревянном ковчеге и раме с перламутровым декором принадлежала царской фамилии, этой иконой, по преданию, Екатерина II благословляла Потемкина, отправлявшегося завоевывать Крым.
Мать приобрела ее в блокадном Ленинграде у умирающего от голода старика-профессора, одного из отпрысков графа Воротынцева. Тот отдал икону за буханку хлеба, что его, однако, не спасло...
Наследнику спекулянтки не дано было узнать об иконе то, что стало известно о ней Борису Никитичу, и Салтыков с блеском использовал эту разницу в обладании информацией.
Ищущий да обрящет.
За это время хорошо себя зарекомендовал Вениамин. Он оказался надежным и смышленым помощником. Порохов прекрасно справлялся с коммивояжерскими обязанностями. Умел договариваться, покупать и продавать, быстро влезал людям в душу, во всех делах идеальным считал соотношение один к трем. То есть заработать на чем-то в три раза больше, чем на это же истратить. Вениамин умел делать деньги. Салтыков был доволен. Он только контролировал и направлял. Порохов ускорил движение к цели, мерцавшей вдали яркой и манящей звездой.
Как-то после очередной деловой поездки Вениамина они сидели в коктейль-баре аэропорта, и Порохов, отчитываясь о проделанном, вдруг вспомнил, что в Москве на вокзале случайно встретил школьного приятеля Володьку Веснина. Бориса Никитича этот факт не взволновал, но Вениамин уточнил:
— Он на поезде Москва — Берлин. Проводником.
— Так-так, — сказал Салтыков, с ходу, естественно, поняв дальнейшее развитие мыслей напарника. — Ну и что?
— Да он же за границу катает регулярно, туда-сюда челноком...
— Ну а нам-то какой навар?
Порохов прекрасно понимал, что Борис Никитич уже «зацепился» и в очередной раз «валяет Ваньку», он часто делал это, перед тем как принять решение. Но тут-то все было очевидно, и Вениамин взорвался:
— Если катает, значит, и отвезти может чего-нибудь, туда или обратно. Неужели не ясно?
Салтыков молчал. Долго обсасывал маслину. Потом спросил:
— Ты его хорошо знаешь?
— В общем, да, как и всех одноклассников, — замялся Порохов.
— Он очень активный был?
— В каком смысле?
— Ну на собраниях выступал, руководил чем-нибудь...
— Выступал, конечно, так и я выступал — чего тут такого! В школе ж, знаете, не будешь активным, такую характеристику дадут — в угольные копи потом не примут пустую породу лопатой отбрасывать.
— Та-ак, выступал. А младшим пинков мог надавать?
— Черт его знает, — задумался Вениамин.
— Значит, мог, если бы нет — ты бы сразу сказал, не думая, — давил Салтыков. — А нашкодить и свалить на другого мог?
— Вообще-то он хитроватый был. — Порохов, видно, вспомнил что-то, лежавшее на душе.
— Гнилой парень! — заключил Борис Никитич. — Я таких людей знал.
— Что мы, в комсомол его принимаем? — все же запротестовал Вениамин. — Может, не надо сразу отбрасывать. Идея-то стоит того.
Борис Никитич не ответил, перевел разговор на другую тему. Но поздно вечером все же позвонил Порохову и попросил:
— Организуй-ка встречу с этим однокашником.
Веснин оказался светловолосым крепышом, веселым, с быстрым, хватким взглядом. Он стоял около своего вагона и любезно прощался с пассажирами.
Вениамину обрадовался, но не так чтобы очень. Попросил подождать, пока не закончил главные дела, к себе не пригласил. Порохову и Борису Никитичу пришлось некоторое время постоять в сторонке.
Пассажиры разошлись, бригадир сделал обход — главные дела закончены. Веснин кивнул, как бы приглашая, чего, мол, встали, давай подходите, чего там.
«Выпендривается, — подумал Салтыков с внутренней злобой. — Прыщ! Ну посмотрим...»
— Я не один, — заулыбался Порохов, — с родственником. Вот, познакомься.
Борис Никитич сдержанно поздоровался, улыбаться не стал, мол, мы тоже не лаптем щи хлебаем.
Купе проводника оказалось точно таким же, как и в прочих пассажирских вагонах, только, может, побогаче оформленным. Висели два эстампа, крохотный коврик, неплохой, в общем, работы, на столе стояла вода. Но к оформлению купе Веснин, видно, крепко приложил свою руку и приукрасил в собственном вкусе: стены были заляпаны наклейками с изображениями ансамблей, рекламных девиц и ковбоев.
Порохов раскупорил принесенный коньяк; выпили по первой.
— Ну вы, проводники, хоть мир-то видите? — бодро спросил Вениамин Владимира, по-прежнему открыто радуясь встрече с ним.
— Да какой там мир, — сказал Веснин с видом человека, уставшего от всяких заграниц. — Польша, ГДР, ФРГ — все и страны-то.
Разлили по второй.
— Ну а с иностранцами вам можно встречаться там, за границей? — все расспрашивал Вениамин.
— А кто запретит? Пожалуйста!
— Ну а у тебя, допустим, есть там знакомые?
— А как же, — вальяжничал Владимир. — Вон почтальон ихний, как приезжает к составу, обязательно ко мне. Сувениры дарит. Возьмите, не жалко. — Он вытащил из стола тумбочки две разовые ручки, щедро бросил на столик. — Налетай!
«Дерьмо, — подумал с тоской Борис Никитич, — тоже мне, барские штучки — налетай! Было бы хоть на что...»
— Да и мне, говорит, привози тоже чего-нибудь, — рассказывал о заграничной жизни Веснин. — А чего я привезу? Подарить и то нечего им. У них вон ручки и то...
— Понравился ты мне, парень, — сказал ему на прощание Борис Никитич, — приглашаю тебя сегодня в «Арбат». Поговорим, то да се...
— Да я на мели сейчас, — заизвинялся Веснин, — поиздержался на «Жигули», в минусе сижу.
— Какая забота, я же приглашаю, с меня и на бочку.
— Кто от такого откажется! — улыбнулся Владимир. — На халяву и уксус сладкий.
Борис Никитич завербовал Веснина в тот же вечер. В конце разговора он признался, что и сам подумывал «об этом», да одному трудно... У него и тайничок припасен уж.
— Вроде и на виду, а никто не догадается, — хвастал Владимир, — я сам нашел.
— Молодец, — похвалил его Салтыков.
Через неделю Веснин привез первую валюту.
Глава 4
«Сообщаем, что в Москве проездом в Прибалтийск находится Рашель Гарси, гражданка США, литератор. По имеющимся данным, иностранка враждебно настроена к СССР, активно сотрудничает с зарубежными антисоветскими центрами, в частности с нью-йоркским издательством «Артист-пресс», специализирующимся на выпуске литературы, в которой с клеветнических позиций преподносится история развития советской культуры. В свою очередь это издательство использует ЦРУ США в целях добывания социально-политической и другой информации об СССР, организации идеологических диверсий.
В первый же день пребывания в Москве Гарси встретилась с сотрудником отдела прессы и культуры американского посольства Гастонсоном, являющимся кадровым сотрудником ЦРУ, и провела с ним полуторачасовую беседу. С учетом этих факторов не исключается возможность того, что иностранка прибыла в СССР с эмиссарскими или разведывательными функциями.
Кроме того, по сообщению чешских друзей, Гарси склонна к спекулятивным и контрабандным сделкам. В 1984 году была задержана на чешско-австрийской границе и оштрафована за попытку незаконного провоза партии платины.
Как литератор специализируется на истории русской архитектуры, автор 4 книг».
Сегодня в 11.15 был вызван к Сергееву. Он познакомил меня с телеграммой комитета в отношении Рашель Гарси, поставил задачу.
С моим начальником не заскучаешь. Не дает он скучать. «У тебя, — говорит, — Шура, дар перевоплощения, тебе и карты в руки. Надеюсь», — говорит и все такое прочее. В общем-то, приятно, конечно, когда в твой адрес такое.
На этот раз придется быть молодым литератором, вроде бы толковым, будто бы перспективным, но уже с неким надломом, потому как не хватает признания.
Итак, Рашель Гарси... Что из себя представляет эта мадам? Пятьдесят пять лет, вроде бы пенсионный уже возраст, но, судя по материалам, подвижна и энергична, как школьница. Из семьи состоятельного бобового фермера, хозяйство которого разместилось прямо на границе двух южных штатов: Нью-Мексико и Техаса, рядом с городком Одессой — тезкой нашего веселого черноморского города. Живет в Нью-Йорке. Замужняя. Муж — владелец небольшой, но преуспевающей мыловаренной фирмы, с недавних пор — миллионер. Стал преуспевать, когда изобрел какую-то активную прибавку к выпускаемому фирмой мылу, убивающую кожный грибок. Мыло сразу пошло в ход: грибок — распространенное заболевание в северных штатах.
В СССР бывала уже дважды: первый раз как турист, затем приезжала в Прибалтийск по частному приглашению писателя Елкина, с которым познакомилась в первой поездке, жила здесь больше месяца. В тот и другой раз усиленно посещала библиотеки, работала с литературой, в которой отражены проблемы русской архитектуры и культуры в целом. Для этого же ездила в Ленинград, Москву, Тулу, осматривала их пригороды. Перезнакомилась с массой людей, со многими из них и сейчас переписывается, просит у них нужные ей материалы. Похоже, что женщина действительно хваткая и очень общительная.
Каких-либо достоверных данных о том, что, находясь в Прибалтийске, Гарси занималась враждебной деятельностью, получено не было.
Есть, правда, одно любопытное письмо, поступившее от профессора Института лингвистики Маслова. Профессор сообщил в нем, что, находясь в командировочной поездке в Англии, натолкнулся на один из сборников, выпущенных американским издательством «Артист-пресс». В сборнике была опубликована статья некоего Стюарта Гесса открыто антисоветского содержания. Основана она была на частных письмах двух известных русских писателей, которые после Октябрьской революции какое-то время не принимали Советскую власть, хотя потом стали не менее известными советскими писателями и с честью разделили все трудности становления молодой Республики. Однако письма были написаны в первые послеоктябрьские дни и месяцы... Профессора Маслова смутил тот факт, что письма эти неизвестно как попали на Запад, так как являлись его собственностью. Он их никому не давал читать, разве только американской писательнице Рашель Гарси, другу его семьи, но уж она-то точно никак не могла их скопировать и передать за границу, считал профессор, она — искренний друг СССР...
Да-а, а Москва сообщает обратное: «враждебно настроена к СССР»... Уж не скрывается ли за Стюартом Гессом Рашель Гарси? Исключать нельзя.
Случай с этой американкой лично мне представляется особым. Утверждая так, я исхожу из того, что в этом случае не просматривается основа враждебного к нам отношения. Я сам бывал не один раз за границей, общался со многими людьми и на собственном опыте знаю, что простой западный гражданин относится к нам чаще всего дружелюбно, иногда, правда, с недоверием, но всегда заинтересованно, с любопытством, и недоверие исчезает, когда завязывается разговор. Конечно, я имею в виду коренных жителей. Такой коренной житель только от великой нужды пойдет работать в какой-нибудь антисоветский орган. Это удел эмигрантов, безработных, которым некуда приткнуться, или людей, до крайности озлобленных. Гарси не отнести ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Богатая американка, стопроцентно коренная, с каким-никаким, но литературным именем. Что ее связывает с этим сбродом? Загадка. Лично я, на основании первичного, так сказать, заочного изучения этой особы, да еще с учетом данных Центра о ее контрабандной деятельности, считаю, что Гарси — просто авантюристка, умная пройдоха, для которой связь с антисоветским центром — лишь средство для реализации своих низменных наклонностей.
Пришлось прочитать две ее книжки. Для более основательного изучения будущего противника это было со всех сторон полезно. В обеих утверждается одно и то же: в русской архитектуре нет ничего самостоятельного. Архитектура всех дворцов, крепостей и всего остального основана на более ранних творениях западных мастеров. В общем, заведомая чушь, которая вполне устроила «Артист-пресс».
Был сегодня у Сергеева. Доложил ему свои соображения относительно Гарси и план своих дальнейших действий. Он одобрил с некоторыми поправками.
Сергеев мне тоже кое-что поведал. Оказывается, уже поступили довольно интересные сведения о Рашели Гарси. Во-первых, есть новые косвенные подтверждения того, что американка связана со спецслужбами. Оказывается, сегодня утром, когда она прибыла на поезде в Прибалтийск, на вокзале ее встречал не кто иной, как Денни Каплер, вице-консул дипломатического представительства США, расквартированного в нашем городе, кадровый сотрудник ЦРУ. Он отвез Гарси в консульство на своей машине и долго там с ней о чем-то беседовал. Почему и в Москве, и в Прибалтийске американка встречается именно с цереушниками? Что им от нее надо или ей от них? Сергеев считает, что это может означать подготовку американской разведкой какой-то акции с помощью Гарси. Я такого же мнения.
Иностранка опять поселилась у писателя Елкина. По его приглашению она и приехала в СССР. Конечно, он здорово бы мешал решению наших задач, поэтому пришлось крепко поломать голову и потрудиться, чтобы Гарси осталась в квартире одна. Неделю назад Елкина пригласили в отделение Союза писателей и вежливо поинтересовались, не желает ли он побывать в каком-либо Доме творчества, а то давно не бывал уж... Елкин, как и всякий средний писатель, не избалованный такими предложениями, поначалу оторопел от привалившей удачи: надо же — в разгар сезона!.. Но потом нагнал на себя солидность и на всякий случай сказал, что неплохо бы под Москву куда-нибудь, хоть в Переделкино, что ли. К его крайнему изумлению, путевка в Переделкино нашлась, ему даже было сказано: для кого, для кого, а для вас-то уж, пожалуйста! Из Дома писателей Елкин вышел совершенно утратившим дар речи. Эх, Елкин, Елкин! Знал бы он, каких трудов стоило мне добыть эту путевку, в самый-то сезон!
Он уезжает сегодня вечером, а я буду выходить на Рашель Гарси завтра. Медлить нельзя.
Хотя у нас нет серьезных зацепок, я почему-то не сомневаюсь, что американка на меня «клюнет». Она в чужой стране, и ей нужны контакты, тем более полезные.
Глава 5
Иностранка неплохо выспалась, хотя накануне вечером пришлось немного выпить русской водки с Елкиным и за ее приезд и за его отъезд. Он, в общем-то, кстати укатил на какую-то престижную то ли дачу, то ли курорт, в общем, она не поняла куда, но как раз в то место, куда давно хотел попасть, так как там собирается вся писательская знать. Закомплексованный он, Елкин, впрочем, как и все маленькие писатели, все они одинаковы, что здесь, что в США, что в Африке.
Рашель только что вышла из ванной и, сидя в халате перед зеркалом, приводила в порядок густые светлые волосы.
В этот момент кто-то позвонил в дверь. Она подошла к ней, щелкнула замком и, не спросив, кто же пришел, распахнула. В России она чувствовала себя уверенно и внутренне считала, что ничего с ней не может случиться в этой стране.
На пороге стоял худощавый молодой человек среднего роста, темноволосый, с короткими усами, в легкой светлой куртке и в джинсах. Взгляд у него был доброжелательный. Увидев перед собой женщину, парень немного растерялся, глянул мимо нее внутрь квартиры: туда ли попал? — потом улыбнулся и уже спокойно сказал:
— Мне бы Леонида Михайловича.
— Его нет, — улыбнулась в ответ Рашель Гарси. — Он уехал.
Услышав иностранное произношение, парень смутился и, видимо, не знал, как себя вести. Гарси это развеселило.
— Это для вас большая трагедия? — спросила она гостя.
— Не так чтобы. Просто вопрос чести.
— О-о, это интригующе... Вызов на дуэль?
Молодой человек наконец освоился и улыбнулся вновь:
— Да нет, без гусарских штучек, все намного банальнее, я книги ему принес, которые брал. Сегодня обещал, сегодня и принес. Леонид Михайлович любит точность.
— А мне нравятся молодые люди, умеющие быть точными. — Гарси шагнула в сторону и приказала: — Проходите!
Она некоторое время молча наблюдала за молодым человеком, пока тот шаркал в прихожей кроссовками, потом поинтересовалась:
— Ну а что за книги возвращаете?
Парень снял с плеча спортивную сумку, вытащил две книги, протянул иностранке.
— Они специфичные, не каждого заинтересуют...
Гарси взяла, внимательно уставилась на обложки, как бы прицениваясь.
— Вот как, в чем же эта специфика?
— Узкая область. Влияние европейского ренессанса и византийской культуры на развитие культуры русской. Ну и так далее, в этом роде. Для вас, скорее всего, будет скучно.
— Вы что, женоненавистник? Считаете, что женщина не может интересоваться подобными вещами? Не способна? — Гарси кокетливо вздернула подбородок.
— Упаси бог! — замахал руками гость. — Я лишь про то, что не всем интересно, тем более, м-м, вы, очевидно, иностранка, поэтому я и решил, что ни к чему...
— Ладно, не оправдывайтесь, все мужчины одинаковы. Рашель Гарси, — она протянула руку, — славист из Соединенных Штатов, специалист как раз по этим вопросам.
Молодой человек опять немного смутился, переступил с ноги на ногу, но виду не подал. Он тоже протянул руку.
— Павлов Александр. Вы уж извините, с советским-то славистом раз в год встречаешься, а тут —американский...
Молодой человек действительно стал импонировать. Деликатен, похоже, не глуп, скромен, интеллигентен.
— Кофе не желаете?
— Неудобно вроде, и так вломился.
— Как там в новой песне: «Если женщина просит...»
— Да, в таком случае ломаться действительно бестактно, — засмеялся Павлов.
За кофе она выспросила, кто он и что. Оказался он, как и предположила Гарси в первые минуты знакомства, начинающим литератором. Как и все представители этой категории, стремится к знакомствам, к поддержке маститых. Этому, похоже, не вполне везет, потому что цепляется даже за Елкина. А от Елкина какая польза? Один форс. Но парень этот забавен. Хотя бы потому, что интеллигентен, держится с достоинством, несмотря на то что не получается у него, видно по всему...
Потом иностранка заторопилась:
— Надо кучу дел сделать. Знаете, в России каждая минута дорога. — Подошла к телефону, стала рыться в справочниках. — Вы не знаете телефон такси?
Павлов деликатно предложил:
— Я на машине, могу помочь.
Гарси на мгновение задумалась. Вдруг спросила:
— Вы так богаты, что имеете свою машину?
Павлов одновременно улыбнулся и поморщился:
— Куда уж нам... Конечно, родительская. Езжу по доверенности.
— Что это такое, доверенность?
— Бумага такая. Дает право на пользование машиной.
— Ну валяйте, если есть такое право, — засмеялась американка.
Когда ехали на «Жигулях» по городу, она повернулась к Павлову и тоном человека, который знает цену своим словам, сказала:
— А ведь вы, Александр, испугались, когда я вам представилась.
— Ну, почему, просто необычно, вот и все.
— Испугались-испугались. Вы, русские, боитесь знакомиться с иностранцами.
Павлов промолчал, внимательнее уставился на дорогу. Гарси опять рассмеялась, но тему продолжать не стала.
Легенда, по-моему, сработала неплохо. По крайней мере, первый день прошел результативно, контакт, без всякого сомнения, произошел. Какой писатель устоит, когда ему смотрят в рот и говорят сплошные комплименты. Тем более женщина, даже если она авантюристка и сотрудничает с ЦРУ. Чертовски хитрая баба. Все время проверяет, уточняет, как бы без умысла, исподволь. Ладно, мы тоже не лыком шиты...
Главное, что есть перспектива длительного общения. Не оборвать бы. Но ей понравилось, что я на машине и у меня куча свободного времени. В конце просто просила не бросать ее, обязательно позвонить завтра. Не перестараться бы, надо обязательно дать понять, что я хоть и добрый малый, и мне льстит общение с миллионершей, но тоже не за здорово живешь ишачу, тоже интерес какой-то имею. Хотя и в этом нельзя перебарщивать.
Оперативно интересных встреч сегодня не было. Конечно, все надо еще проверять. Но не похоже: администрация музея, НИИ лингвистики, бывший особняк графа Шереметева — шедевр стиля барокко, член-корреспондент Щанников... Думаю, все интересные с нашей точки зрения встречи и проявления будут позже. Гарси надо осмотреться. Это понятно.
Начальнику отдела позвонил поздно вечером домой, когда освободился. Что можно, рассказал, остальное он понял по намекам. Действия мои одобрил. С Сергеевым в этом плане общаться легко.
Надо завтра же узнать у московских коллег, как там устроился Елкин. Не дай бог заявится. Вдруг ему не пришлось по вкусу общение со знаменитостями? Но это вряд ли.
Вот уж неделя, как я состою в качестве извозчика при миллионерше. Ничего себе роль для сотрудника КГБ! Как и всякий приличный извозчик, я покладист, деликатен, не сую нос не в свои дела и всегда «при барыне». Она мной довольна, потому что я действительно здорово помогаю в поиске и отборе материала, кроме того, я хорошо знаю город.
Каждое утро, в десять, я нажимаю кнопку звонка ее квартиры, мы пьем кофе и обсуждаем литературные, а также культурно-исторические проблемы. После поездок мы тоже иногда собираемся у нее, но только если она очень просит: не надо быть навязчивым, это может надоесть, и вообще, надо всегда приходить лишь туда, где тебя ждут, хотят с тобой общаться. Американка привыкла в своей стране расплачиваться за каждую оказанную ей услугу и просто надоела тем, что каждый день пыталась всучить мне то нашу десятку, то доллары. Всякий раз отказываться тоже нельзя. Сразу засомневается: чего тогда ему надо? Хотя и понятно чего: учусь писательскому делу, упражняюсь в английском, тешу тщеславие, общаясь со знатной зарубежной писательницей, но, с ее точки зрения, отказ от материального вознаграждения — это немыслимо, это нонсенс! Я долго облизывался вокруг портативного диктофона марки «Сони», пару раз намекнул: полезная вещь в нашем деле. Она в конце концов подарила и успокоилась. Теперь и денег не предлагает, наверняка думает: с него хватит и этого.
Отрабатываю ее связи. Думаю, интерес для нас представляет какая-то Ангелина Матвеевна. Гарси общалась с ней по телефону уже несколько раз. Разговоры неконкретные, полунамеками. Упоминают какую-то Майю Борисовну, насколько я понял, общую их знакомую, договариваются встретиться в ближайшее время. Вчера был очень кратковременный и довольно конспиративный контакт с высоким и полным рыжим парнем. Этот контакт я едва не проворонил.
Мы ехали с американкой по улице Шаумяна, хотя и центральной, но тихой, с акациевым узким бульварчиком посередине. Она вдруг попросила остановить, сказала, что увидела на той стороне киоск сувениров. Я, ничего не подозревая, остановил машину, Гарси выскочила с наплечной сумкой и пошла к киоску. Обычное дело. Меня насторожило только то, что она уже бывала в этом киоске дважды, теперь идет в третий и словно случайно на него натолкнулась.
Около киоска и стоял тот рыжий и полный. Он подошел к Гарси, которая внимательно разглядывала витрины, что-то ей сказал и отдал продолговатый белый пакет. Она сунула пакет в свою сумку и вернулась в машину.
— Бедный киоск, — сказала она мне, — неинтересные в нем сувениры.
Сегодня мне удалось аккуратно вскрыть пакет и узнать его содержимое. В белой плотной бумаге находился целлофановый мешочек. Внутри него лежала фигурка дворника с метлой, удивительно изящная, сделанная из белого металла, скорее всего серебра. На донышке подставки разглядел надпись из латинских букв «Фаберже». Вероятно, очень ценная вещь.
Лично я почти уверен: это попытка контрабанды.
Вчера вечером Гарси посетила какой-то адрес на Поварском переулке. Вела себя при этом нервозно и настолько пыталась действовать конспиративно, что пришлось за ней понаблюдать. Попросила остановиться на параллельной улице, прошла проходняком, при этом здорово «проверялась», зашла во двор дома № 12 на Поварском. Дальше идти было нельзя, просто послушал, как стукнула входная дверь, сегодня побывал во дворе и нашел эту дверь. Сообщил Сергееву.
Гарси вдруг засобиралась в Западный Берлин. Объяснила мне, что будет там дня два-три, потом вернется. Хочет там повстречаться с неким профессором Мольтке, который в Берлине якобы пробудет недолго, затем уедет в экспедицию. По ее словам, он может серьезно помочь в сборе материала для книги.
— Ну, здравствуй, молодое дарование. — Сергеев поднялся с кресла и протянул вошедшему Васильевскому руку, посмотрел на него внимательно и с интересом, будто проверял, как справляется подшефный с новой ролью, достаточно ли вошел в образ. Пригласил сесть.
Напротив Сергеева за приставным столом уже сидел представитель отдела, занимающегося борьбой с контрабандными операциями, майор Иванов Борис Михайлович, стройный, худощавый, с неизменной со студенческих лет старомодной прической «ежик».
— Знакомить не надо? — спросил Сергеев.
— Кто же не знает вашего вундеркинда? — заулыбался Иванов.
— Как и грозу контрабандистов мира, — в тон ответил Александр и пожал Иванову руку.
— Ладно вам, кукушка хвалит петуха... — прервал их любезности Сергеев. — Ставлю тебя в известность, Александр Павлович, что с учетом серьезности полученных данных руководством управления принято решение о создании опергруппы. Возглавляю ее я, вы оба — ее члены.
Перед тем как перейти к делу, Сергеев, как обычно, задал на первый взгляд неконкретный вопрос:
— Каковы успехи у американских искусствоведов? Есть чему у них поучиться?
— Учиться всегда надо даже у политических оппонентов, — сострил в ответ Васильевский, — тем более что Рашель Гарси, как мне кажется, работать-то умеет.
Сергеев постучал в задумчивости костяшками пальцев по столу, согласился:
— Да уж, не откажешь.
Он поднялся, заложил руки за спину и заходил по кабинету.
— Надо признать, что, несмотря на проделанную нами работу и кое-какие успехи, иностранка по основным позициям нас обошла. Конспиратор она отличный, ничего не скажешь.
Начальник отдела подошел к столу, вытащил из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой, глубоко вдохнул дым.
— Давайте подведем первые итоги. Только для начала хотел бы поинтересоваться результатами работы за прошедшие сутки. Начнем с тебя, Александр Павлович.
— Ничего принципиально нового, Михаил Александрович. Единственно, что удалось выяснить, — точное время выезда: послезавтра через Москву самолетом на Франкфурт-на-Майне.
— Видишь, а говоришь — ничего нового, скромник! Сразу несколько поводов для размышления. Зачем ехать в Берлин через Франкфурт? Это раз. Ну а во-вторых, нам известно, что именно во Франкфурте размещается один из крупнейших в Европе филиалов ЦРУ. Ладно, дальше?
— Всё.
— Ведет себя как?
— Спокойно.
— Как еще может вести себя настоящая авантюристка? Конечно, трезво, расчетливо, разумно в общем. — Сергеев обратился к Иванову: — Борис Михайлович, что в вашем отделе говорят о том подпольном умельце?
— Талантливый человек, говорят. Что тут еще скажешь! — Иванов виновато улыбнулся, тем самым высказывая и сожаление, что преступник до сих пор не взят, и некое к нему уважение. — Судя по тем подделкам Фаберже, которые поступили от коллег из Бреста и с юга, работает он похлеще мастеров из фирмы того знаменитого ювелира.
— Ну вот, запел дифирамбы. Так уж и похлеще...
— Трудно представить, но дело так, видно, и обстоит. — Иванов был явно уверен в своей правоте, заговорил с азартом. — Мы поначалу, то есть когда пришла фигурка тюленя из Бреста, и не сомневались в ее подлинности. Проконсультировались у специалистов, те подтвердили: да, эта фигурка известна, имела хождение у коллекционеров. Ну а полгода назад из Еревана поступила статуэтка русалки, расчесывающей на коряге волосы. Ну я вам показывал, Михаил Александрович.
— Мне-то показывал, но все равно расскажи. Васильевскому будет интересно.
— Так вот, эта русалка потрясла музейных экспертов филигранностью работы и тем, что сделана не Фаберже, хотя на ней и стоит его клеймо.
— А как пришли к выводу, что это не подлинник? — с любопытством спросил Александр.
— Первым догадался один дотошный дядька, живущий в солнечной Армении. К нему обратился другой дядька, которому совсем уже третий дядька продавал русалку по сумасшедшей цене. Вот второй и решил на всякий случай проверить подлинность. А тот дотошный оказался действительно знатоком. Сначала он выяснил, что среди известных изделий Фаберже такая русалка никогда не фигурировала. Потом, имея, видно, на руках аналоги оттисков клейм Фаберже, установил, что глубина оттиска на русалке в корне отличается от настоящей. Ну и заявил в милицию...
— Понятно, — кивнул головой Васильевский, — а как русалка попала к нам?
— Бывший ее владелец вынужден был рассказать милиции, что купил русалку у какого-то рыжего парня, который якобы приехал из нашего города. Вот ереванские чекисты и взаимодействуют, ведь мы держатели акций. Уголовное дело-то у нас.
— Опять рыжий. Уж не тот ли, что с Гарси встречался? — предположил Васильевский.
— У меня лично в этом сомнений нет, — сказал Иванов. — Посудите сами: подделка Фаберже, да еще столь тонкая, — дело само по себе редкое. В обоих случаях с ними имеет дело рыжий парень, приметы которого сходятся...
— А как же быть с Борисом, который вручил тюленя африканцу. Помните Брест? — включился в разговор Сергеев.
— Мы, то есть наш отдел, считаем, что тут действует преступная группа, которая уже неплохо поработала в Союзе и теперь ищет каналы торговли своими фальшивыми ювелирными изделиями и церковной утварью с Западом. Выходит для этого на иностранцев. Теперь хотят использовать Гарси.
— С вашим отделом спорить трудно, — улыбнулся Сергеев, — вы же специалисты в таких делах. — Потом посерьезнел. — Впрочем, тут и спорить нечего, и так ясно, что эта компания связывается с иностранцами не для того, чтобы разрядить международную напряженность. Тут непонятна только роль Степанской...
— Что еще за Степанская? — поднял голову Васильевский.
— Да, ты ведь еще не в курсе, хотя сам и нашел... Помнишь, ты сообщал, что Гарси частенько беседует с какой-то Ангелиной Матвеевной. Мы проверили всех жильцов в той парадной по Поварскому, двенадцать, куда наведывалась американка. В квартире одиннадцать проживает Степанская Ангелина Матвеевна, пенсионерка. Я просил тебя, Борис Михайлович, установить эту гражданку, — обратился он к Иванову. — Удалось что-нибудь выяснить?
— Кое-что есть, — отозвался тот, — но пока все неконкретно.
— Ну, что есть, то есть.
Иванов откинул корку толстой папки, лежащей на столе перед ним, показался лист бумаги, исчирканный скорописью, но читать его он не стал, даже не взглянул.
— Пенсионеркой эту Степанскую называть даже язык не поворачивается. Почти всю жизнь тунеядствовала. В молодости была на иждивении мужа, он умер, содержала что-то вроде притона. В шестьдесят девятом году за тунеядство и развращение несовершеннолетних получила пять лет. Срок отбыла полностью. В дальнейшем тоже почти не работала, когда вмешивалась милиция, устраивалась то лифтером, то киоскером, но почти сразу увольнялась, последние годы перед пенсией практически не работала: оформила инвалидность — якобы постоянно болела голова.
— Да, биография трудяги, ничего не скажешь. — Сергеев поморщился, покачал головой. — Родственники у нее есть?
— Нет, все до одного эмигрировали по израильскому каналу.
— Неужто все?
— Все, — подтвердил Иванов.
— Ну, это говорит о многом, — сказал в раздумье начальник отдела, — по крайней мере, наверно о том, что большой любви к России у нее нет. Тем более с ее-то биографией. Только что же она здесь задержалась? Что ее у нас держит?
Сергеев поднялся со стула, заходил по кабинету.
— Что нам известно о ее связях? Есть что-нибудь интересное?
Иванов все же глянул в свой листок.
— Я изучил материалы уголовного дела на Степанскую, — начал он медленно, будто сомневаясь в целесообразности разговора о том, что сам же сообщает, — связей там много, сами понимаете — притон. Восемь из них уже выехали из СССР. Среди этих восьми есть довольно интересная, с нашей точки зрения, гражданка.
— Так. Кто же? — поторопил Сергеев.
— Темкина Майя Борисовна, в прошлом крупная книжная спекулянтка. Сейчас, так сказать, выбилась в люди: проживает в Нью-Йорке, заведует отделом в издательстве «Артист-пресс», как нам хорошо известно, насквозь антисоветском.
— Ладно бы только антисоветском, — проворчал Сергеев, — там ЦРУ свило гнездышко: крыша удобная и связи с СССР тесные, информация сама в руки течет, только обрабатывай. Так, эта связь действительно интересна. Что еще?
— В прошлом году взят с поличным на контрабандной сделке западногерманский турист Шредер. Его контакта со Степанской не зафиксировано, но в записной книжке обнаружен ее телефон.
— Откуда немец?
— Из Франкфурта-на-Майне.
— Тоже оттуда? Не многовато ли нитей в одно место. У тебя всё, Борис Михайлович?
— Всё.
— Ну вот видишь, а скромничал: ничего не-ет! — Сергеев заметно повеселел, потер ладони, быстро уселся за свой стол. — Давайте, ребята, подведем первоначальные итоги об этой мадам из подворотни.
Он придвинул чистый лист бумаги, нарисовал в центре кружок, залиновал его крест-накрест, сказал: «Это Степанская». Затем отвел от кружка линию, нарисовал на конце прямоугольник, написал в нем: «В прошлом тунеядствовала», потом сделал еще несколько линейных отводов с прямоугольниками: «Была в заключении», «Все родственники за границей», «Связь с антисоветским центром», «ЦРУ», «Контрабандистка». Напротив последних трех прямоугольников поставил вопросительные знаки.
Получился паук. Сергеев сидел задумчивый.
— Конечно, наши предположения условны, — сказал он наконец. — Но даже и в этом случае напрашивается вывод, что с этой Степанской мы недосмотрели. Очень похоже, братцы, что сидит эта паучиха в своем темном переулке, дергает какие-то ниточки, а мы знать ничего не знаем. Теперь положение надо исправлять. Завтра же установим постоянное наблюдение.
Начальник отдела побарабанил пальцами по столу, помолчал, обратился к обоим оперативным работникам:
— Ну, а что мы будем делать с Гарси? Ведь она, по данным Александра Павловича, хочет вывезти за границу изделие Фаберже. Если это подлинник, то, значит, и народное достояние. Никто нам не позволит допустить его утраты. Если же мы иностранку задержим с контрабандой, то ее придется штрафовать и выдворять. А это значит, что найти и обезвредить рыжего и Бориса и Умельца будет в несколько раз сложнее. Не говоря уже о Степанской. А с фальшивкой пускай едет, не жалко...
— Этот «дворник» нигде не фиксировался — ни в музеях, ни в коллекциях, ни в антикварных магазинах, — твердо заявил Иванов. — Вряд ли подлинник.
— Надо попросить товарищей из Москвы пригласить на таможню толкового эксперта, сделать у Гарси негласный досмотр и дать эксперту возможность статуэтку оценить. В зависимости от результатов и решать, что делать с иностранкой, — выдвинул предложение Васильевский.
— Голова ты у меня, Александр Павлович, — сказал на это Сергеев, — что бы я без тебя...
Во время прохождения таможенного контроля инспектор выявил, что у гражданки США Рашель Гарси небрежно заполнена таможенная декларация. Багаж, ее большую дорожную сумку, он на глазах иностранки досмотрел, ничего запрещенного для провоза не обнаружил, отставил сумку в сторону, но придрался все же к декларации и заставил ее переписать.
...Под кожаной прокладкой на дне сумки находился завернутый в фольгу «дворник». Его осмотрел музейный эксперт Савин и твердо сказал стоящему рядом Сергееву, одетому в форму таможенника:
— Липа.
Гарси осталась довольна Московской таможней.
Глава 6
Вообще говоря, Салтыков был категорически против вовлечения в дело новых компаньонов. Но так уж получилось: за короткий срок оно расширилось настолько, что волей-неволей пришлось искать «шестерку».
Этот проводник Веснин оказался на редкость разворотливым и ухватистым парнем. После разговора с Салтыковым в ресторане он на другой же день напросился по телефону на встречу.
— Я еще раз подумал и решил, что вы стоящее дело задумали, — сказал Веснин, когда они повстречались в Приморском парке.
— О чем это вы, Владимир? — сделав недоуменное лицо, спросил его Борис Никитич.
— Как это о чем? О вашем вчерашнем предложении.
— Запамятовал я что-то, может, пьян был, чего не скажешь...
Ошарашенный Веснин едва не расплакался.
— Да вы же интересную идею выдвинули!
«Ай как хочется ему в нечистоты влезть... вот душонка! Ну-ну, давай пересиливай свой страх, окунайся в дерьмо, только сам, сам...»
— Так что же за идею-то я ляпнул?
— Ну чтобы я это... ваш товар перевозил... в обмен на ихний.
— А-а, да, припоминаю, было что-то. Так ты, Володя, предлагаешь, значит, контрабандой заняться, да?
— Я? Почему я? Вы же вчера... — никак не мог прийти в себя от такой встречи Веснин.
— При чем тут я, вот приехал... толкаешь меня...
Веснин наконец разозлился:
— Да что вы Ваньку-то ломаете! Вчера одно, сегодня другое. Я, может, ночь не спал, загорелся... А вы словами этими стали тут бросаться: контрабанда! Что, мы на суде или у прокурора? Сейчас возьму и уйду, и ничего не будет!
Салтыков рассмеялся, положил ему руку на плечо.
— Ладно уж, порох... Все понятно, будем работать.
Он сделал три неплохие «ездки». На первый раз Борис Никитич, чтобы особенно не рисковать, выделил Веснину для переправки за бугор одну лишь «Богоматерь Неопалимую Купину» — икону хотя и в серебряном окладе, но не особенно дорогую: середина прошлого века. Наставлял:
— Смотри не продешеви, она даже у нас на пять штук тянет, не меньше.
Владимира больше всего интересовало, чего везти оттуда.
— Лучше всего, конечно, валюту: западные марки или доллары, — ответил Салтыков, — но, думаю, у твоего почтальона кишка тонка, чтобы столько отвалить. Поэтому тащи сюда какой-нибудь дефицит, его у них навалом и недорого стоит, а у нас нет. — Борис Никитич улыбнулся, похлопал Веснина по плечу: — Наше с тобой счастье, Вова, в неторопливых темпах нашей легкой промышленности...
В первый же раз Веснин привез большую партию «бананов», разноцветных женских штанов, не входящих, а врывающихся в моду и пользующихся безграничным спросом «золотой» молодежи города Прибалтийска. Разворотливый почтальон, западноберлинский дружок Веснина, в обмен на икону купил всю партию у какого-то оптового частника по восемь марок за пару. В Прибалтийске такая пара пошла за пятьдесят-шестьдесят, а то и восемьдесят рублей, в зависимости от степени наивности покупателя. Общая выручка почти в пять раз превысила деньги, затраченные Борисом Никитичем на покупку «Неопалимой Купины», и он был почину очень рад. Веснин получил свои десять процентов. Конечно, эти проценты исходили из той общей суммы, которую ему назвал Салтыков... Но это неважно: «богу — богово», главное в том, что Владимир остался премного доволен.
Западногерманский почтальон тоже, видно, разохотился и расстарался. Во второй раз он в обмен на пару икон восемнадцатого века прислал с Весниным крупную партию мужских часов и кроссовок «Адидас», наиболее тогда популярных. Салтыков немного позлословил по поводу часов: штамповка, Гонконг, по марке штука небось, но только так поворчал, для проформы, — часы пошли по полсотне минимум, не говоря уж о кроссовках: те и подавно с руками рвали, только цену набрасывай...
Третья «ездка» Веснина одарила многих отпрысков богатых родителей карманными магнитофонами с выводными наушниками, легкими, изящными и, естественно, дорогими для местного рынка. Там — пятнадцать-двадцать марок за штуку, в Прибалтийске сопливые снобы хватали за сто пятьдесят — двести рублей. Разница! Она Бориса Никитича, Веню и Владимира весьма устраивала. Настолько, что вскоре Веснин со своими липовыми десятью процентами уже заговорил о двадцать четвертой модели «Волги».
— Пару «ездок» еще, — мечтал он вслух, — и должно хватить, если так пойдет.
Салтыков пытался отговорить:
— Дурак, заметут, дело загубишь!
А тот:
— Я на тещу оформлю, а там попробуй разматывай концы...
В общем, завелся.
Но Порохов, которому Борис Никитич поручил реализацию, вдруг взмолился, что устал крутиться с клиентурой, что тяжело ему, помощник нужен... Салтыков поначалу давил на него: мол, какой, к черту, помощник, лишний человек — это всегда опасно, дятел, мол, попадется, стук устроит на всю уголовку! Да и делиться надо с лишним ртом. Только потом, когда сам увидел, какой рой крутится вокруг Вениамина, какие рожи лезут за товаром, смекнул сам. Порохов — слишком активная фигура в его играх, да и знает много. Для реализации шмотья нужна «шестерка», шустрая, наглая, разворотистая, умеющая быстро и хорошо считать. Он дал Вениамину разрешение на поиск этой «шестерки», но с условием, что иметь с ней дело будет только Порохов, никаких других имен, задействованных в приобретении из-за границы товара, называться этой «шестерке» не должно. Пускай уткнется в свое корыто, и все, остальное ее не должно касаться.
И вот на фирму «Салтыков и Кº» стал работать, с Вениной легкой руки, двадцатисемилетний кудряш с почти юношеским задорным и улыбчивым лицом, веселый, беззаботный и непосредственный, со снисходительным и быстрым взглядом. Звали «мальчугана» Петя Кошелев. Пете не надо было входить в роль. Он родился «шестеркой»: легко и непринужденно входил в контакт с людьми, легко с ними расставался, азартно и творчески врал, вдохновенно надувал, делал это так, что человеку потом даже было приятно, он всегда был в центре некоего шевелящегося разноцветного круга, бестолкового и разношерстного. Есть люди, вокруг которых всегда что-то шевелится и шуршит. Петя был таким.
Порохову не пришлось ему долго разъяснять задачу. С первых же шагов он стал выполнять ее превосходно. Кроссовки и магнитофоны распространил он. Клиентуры было навалом. Верить ему было нельзя, но кому вообще можно верить?.. Главное, что Петя рассчитался с Пороховым в точности с договорной таксой. А уж что он взял себе? В конце концов это его дело.
Петя Кошелев и сообщил новость, которая расстроила все дело, привела к трагической развязке, внесла временную сумятицу. Когда рассчитывались за магнитофоны, он удосужился спросить у Порохова, нет ли у него или у кого-нибудь из деловых знакомых ходовой валюты.
— Что за ходовая? — спросил Вениамин.
— Ну спросом, значит, пользуется, доллары там, западные марки, франки, на худой конец...
Порохов честно признался, что нет, и не мог, естественно, не поинтересоваться, зачем она...
Кошелев вытаращил глаза и замахал на Веню руками: мол, нельзя же быть настолько серым, сказал, что, если имеешь валюту, значит, имеешь все.
— Вон я знаю, — рассказал он, — мужик марки толкает, один к пятнадцати идут. Шутка сказать...
— А откуда они у мужика-то?
— Еще бы не быть! Он проводником трудится, в ФРГ ездит...
— Слушай, а как того проводника зовут? — спросил Порохов Петю, когда они расставались. Спросил как бы между прочим, но Кошелев все же разглядел блеск в его глазах.
— Да кто его знает? — замялся Кошелев, заотворачивал глаза, давая Вениамину понять, что не дурак же он за здорово живешь выдавать информацию, которую можно продать, если уж интерес такой имеется.
«Зараза, — подумал Вениамин, — не нахапал будто на магах». Молча полез в боковой карман, вытащил два червонца, воткнул их Пете за брючный ремень. Петя, так же молча, двумя пальцами вытащил червонцы, демонстративно бережно разгладил их, положил в бумажник, ухмыльнулся.
— Володей его зовут, это точно, а вот фамилии не знаю. Среднего роста он, светлый. Сейчас в Москве живет, но в Прибалтийск наезжает. Баба у него тут...
Сообщение Вениамина о Веснине Салтыков воспринял как личное оскорбление, долго матюкался в его адрес:
— Тля навозная, скобарь, за дешевку нас держит. В зоне он не был, там бы его научили, как дружков уважать. Прилипала!
Наругавшись вдоволь, он сказал:
— Надо проучить гада!
В тот же вечер Салтыков позвонил Веснину в Москву и сообщил, что есть хороший товар, попросил приехать. Тот обрадовался, обещал подскочить в ближайшее время.
Он приехал в Прибалтийск через два дня. Борис Никитич встретил его на вокзале. Веснин шел по перрону цветущий, довольный и собой и самой жизнью, посолидневший в последнее время. Так бывает, когда человек вдруг начинает чувствовать уверенность в сегодняшнем дне. Салтыков вполне приветливо поздоровался с ним, усадил в свой «Москвич».
— Вы такой богатый человек, — допытывался Владимир в дороге, — а ездите на такой допотопной тачке. С вашим размахом «Мерседес» нужен, и то последней марки.
Борис Никитич его урезонивал:
— К роскошным машинам, как и к красивым женщинам, липнут всякие посторонние взгляды, в том числе и сотрудников ОБХСС. А это рождает разного рода юридические вопросы, на отдельные из которых я, возможно, не смогу ответить. Что это будет означать?
— Столкновение с законом, — сообразил Веснин.
— Разумный мальчик, — похвалил Борис Никитич, — наверно, догадываешься, что это такое? Это равнозначно удару челнока об айсберг. Испытал я как-то, не дай тебе бог, Вова... Так что буду ездить на драндулете, чтобы вопросов не задавали.
Веснин хохотал. Потом поинтересовался, куда они держат путь.
— В яхт-клуб, — разъяснил Салтыков. — Хочу похвастать обновой, а заодно и товар отдам. Там лежит.
— Неужели собственный корабль приобрел?
— Именно.
— И что, в самом деле с парусами?
— Спрашиваешь!
Пассажир не удержался, чтобы не подначить:
— А как же вышеизложенная концепция?
— В море не так тесно, — вывернулся Салтыков. — Парус одинокий белеет, и все, а чей он, сколько стоит — поди выясняй! В море проще...
Яхта и впрямь была красива. Стояла она на воде в дальнем конце причала, паруса были спущены, но даже и без них, с голыми мачтами, благородные ее очертания радовали глаз. Особенно сейчас, когда солнце только-только село и белые борта тускловато и ломано отсвечивали розовым цветом закатного неба. А на форштевне сидела и покачивалась вместе с яхтой маленькая чайка, розоватая от воды и неба. Веснин был в восторге.
Вместе с Салтыковым они прошли на борт яхты по слипу — узкой и довольно шаткой доске; в кубрике уже горел свет. Там их ждал Вениамин.
Встреча была теплой. Порохов наготовил шашлыки, достал из бара бутылку марочного «Арарата». В дружеской обстановке выпили по первой.
Но начинать все равно надо было. Не для праздничного застолья вызван Веснин из Москвы — для допроса. Порохов весь изнервничался, не знал, как себя вести: шеф слишком долго «валял Ваньку».
Наконец Салтыков отставил рюмку чуть-чуть в сторону, начал потихоньку:
— Ты не знаешь, Вова, где бы валютишкой обзавестись? Нужда появилась, надо бы маленько...
Но тот с ходу почуял тревогу. Так волки чуют охотников, когда те еще и не начали облаву. А Веснин уже заматерел, стал уже волком...
— Дело сложное, — вздохнул он, завращал глазами, — сами знаете, мало у кого бывает, прямо ведь не спросишь. У кого и есть, тот темнит...
— А у тебя не бывает, Вова? — Борис Никитич воткнул в Веснина немигающий взгляд, напрягся.
— Случается иногда, — не стал совсем отпираться Владимир, с явным трудом выдерживая салтыковский взгляд. — Да разве это валюта, так, мелкота.
— Ну и откуда у тебя эта мелкота? Интересно бы все же источники выяснить. — Тон Бориса Никитича перерос в угрожающий.
Разворот дел ничего хорошего Веснину не предвещал. Он понял, что надо активно защищаться, всеми возможными способами. Он тоже вспылил:
— На такие вопросы могу и не отвечать. Попросил бы не лезть в чужие дела!
Борис Никитич даже поперхнулся.
— Какие это дела ты называешь чужими? Ты думаешь, мы такие идиоты, что не узнали, как ты в прошлый раз на Фаберже несколько тысяч получил кроме тех дерьмовых магнитофонов! А я за него свои деньги ухлопал! Это же подлинник! Неизвестно, чего я еще выиграл!
Салтыков вошел в роль.
— Какие тыщи, какие тыщи? — орал Веснин. — Не было никаких тысяч.
— Не было? — Борис Никитич в гневе преобразился, стал страшен.
— Не было! Я бы поделился...
— Не-е, с ним невозможно по-джентльменски разговаривать, — сказал Салтыков опустошенно. — Жулик! Прилипала! Веня, начинай!
Порохов спокойно, как и подобает палачу, отрепетированными жестами выдернул ящик стола, вытащил из него сначала темные кожаные перчатки, натянул их, затем достал короткий, но, как видно, увесистый металлический прут, поднял, подошел и встал сзади Веснина. Тот, ошеломленный, глядел на эти приготовления глазами, полными ужаса, хотел было тоже приподняться, но Порохов положил ему на плечо руку.
— Ну, будешь говорить? — спросил сидевший напротив Салтыков.
— Да, было дело, — потерянно, тихо промямлил Веснин. — Только полторы и все, ей-богу.
— Чего полторы? Сотни, тысячи?
— Понятно, тысячи.
— Вот видишь, Веня, — с сарказмом хмыкнул Борис Никитич, — фирма вкалывает, рискует, несет затраты, а этот трутень один благами распоряжается. Есть тут справедливость?
— Знамо, нет, — поддакнул Порохов.
— Может, простится на первый раз? — всхлипнул вдруг Веснин. — Первый раз же, ей-богу...
Салтыков будто не заметил. Вновь обратился к Порохову:
— То, что он не полторы тысячи снял, это понятно. Сколько же мы-то с него запросим, Веня, чтобы нам с тобой не было обидно?
Порохов не успел ответить, Веснин вдруг резко подался назад. Вскакивая, он толкнул Вениамина, сбил с ног, распахнул дверь, выскочил из кубрика. Через мгновенье послышался короткий вскрик, глухой удар, всплеск о воду чего-то тяжелого.
Борис Никитич сидел несколько секунд оторопелый, недвижный, потом вскинулся, рванулся на палубу. Порохов за ним.
Веснин вяло барахтался в воде между причалом и бортом яхты. Когда Салтыков и Порохов, поймав за одежду, вытянули его на палубу, Владимир уже не шевелился, был словно мокрый, грузный куль. По слипшимся волосам слева над ухом проступала и струилась кровь. Борис Никитич потрогал пульс, приник к груди. Сердце не билось.
Он и Порохов, сидя на карачках, оторопело посмотрели друг на друга. Порохов вдруг часто и дробно застучал зубами.
— Во дела, — сказал Борис Никитич, — че это он? Мы и хотели-то пугнуть только...
— Н-н-наверно, с-споткнулся на доске, ударился о причал, — с трудом выговорил Вениамин.
Салтыков вдруг резко выпрямился, внимательно огляделся. На причале никого не было.
— Иди отдавай швартовы, — приказал он Порохову.
Тот будто не расслышал. Так и сидел на карачках, глядел на Веснина.
Борис Никитич приподнял его за шиворот, шарахнул кулаком по скуле. Вениамин откинулся, болезненно сморщился, словно очнулся.
— Быстро швартовы, — зашипел на него Салтыков и побежал вниз заводить дизель.
В открытом заливе было уже темно. Они срезали с валявшегося в носу яхты невода-бредня куски свинчатки и примотали их к шее Веснина, затем сбросили тело в воду. Оно ушло на глубину словно огромный камень: безмолвно и тяжело.
В тот вечер, в ту ночь они напились до скотского состояния. Салтыков все повторял фразу, которую сказал еще, когда был почти трезв:
— Так ему и надо... Бог наказал за жадность!
Глава 7
С этим писателем Елкиным просто умора. Московские коллеги сообщили, что он неожиданно вознамерился возвращаться в Прибалтийск: в переделкинском Доме творчества поссорился сразу с двумя знаменитостями, которые имели неосторожность покритиковать его последнюю книгу. Казалось бы, обычное дело, найти изъяны можно в любом произведении, при желании даже в «Войне и мире», но наш Елкин усмотрел в этой критике бог знает что и вспылил... Бедные знаменитости, он заклеймил их графоманами и бездарями, которые вылезли и держатся лишь за счет каких-то связей. Знаменитости, понятно, обиделись, сказали Елкину малоприятные слова, отчего ему пришлось срочно готовиться к отъезду. Его возвращение в Прибалтийск было нам совершенно некстати: он бы очень повредил дальнейшей работе в отношении Гарси. Москвичи нам здорово помогли: через администрацию уладили этот ненужный ни Елкину, ни упомянутым знаменитостям, ни тем более органам госбезопасности конфликт. Елкин продолжает отдыхать в милой его сердцу высокоэлитной атмосфере, мы продолжаем спокойно работать. Если, конечно, вообще нашу работу можно назвать спокойной.
Приехала Гарси. Вернее, наконец-то приехала! Как говорит Сергеев, когда противник перед глазами — тогда спокойнее. Тогда его действия можно контролировать. Прямо на вокзале ее, естественно, «встретила» группа наблюдения. По ее данным, Гарси у вагона опять ждал американский вице-консул Денни Каплер, кадровый цереушник, опять, как в прошлый раз, посадил в свою машину, отвез в консульство США, беседовал там с ней целый час.
Зачем она ездила во Франкфурт-на-Майне? Какие инструкции получила? Что готовит ЦРУ с использованием этой авантюристки? Дорого отдали бы мы, чтобы знать это заранее. Все равно узнаем, только заранее лучше. Большого вреда можно избежать.
Мне позвонила в тот же вечер. Беспокоился, честно говоря, думал: заподозрила чего-нибудь и не позвонит. Нет, позвонила, почти сразу. Сувениров навезла — пропасть. Пришлось принять, отказываться просто нельзя; я ведь непризнанный литератор с неудовлетворенным тщеславием и раненым самолюбием, мне западные тряпки и погремушки должны нравиться.
С восторгом рассказывала о профессоре Мольтке, с которым повстречалась в Западном Берлине и от которого узнала множество нужных для будущей книги вещей. И умница он, и талантище, и кладезь всевозможных знаний. Я внимал с интересом, потому что в самом деле интересно наблюдать за человеком, который умеет так классно врать. Мне-то известно, что профессора Мольтке вообще не существует и что в Западный Берлин Гарси не ездила. Сногсшибательная мадам! Мужу ее не позавидуешь...
Прямо с утра поехали на Поварской переулок. Опять попросила остановить машину за два дома до дома номер двенадцать. На этот раз мне не пришлось ходить за ней: там дежурят наши ребята.
Точно! Посетила квартиру номер одиннадцать. Там живет Степанская, значит, все сходится. Это уже крайне интересно: зашла к ней перед отъездом на Запад, не исключено — что-то увезла от Ангелины Матвеевны, пришла сразу после приезда, не исключено — что-то привезла. Скорее всего, какую-то устную информацию. По крайней мере ни свертков, ни больших конвертов на этот раз с ней не было. Это я могу гарантировать. Сидела у Степанской пятьдесят пять минут.
Ага, вот и рыжий. Гарси ничего не изменила в тактике встречи с ним: опять у киоска как бы случайная, мимолетная встреча. Она передала ему крупную пачку западногерманских марок. Эти деньги положила в конверт перед нашей поездкой. Я Сергеева предупредил вовремя. Теперь рыжий будет, несомненно, установлен, наши его не отпустят. Интересно, кто он, работает ли где, откуда вообще берутся эти рыжие? Жалко немного, что не взяли сейчас же с поличным. Конечно, можно было, только еще — рано. Многое еще неясно. А этот рыжий — куда он теперь денется?
Рыжий оказался неким Пороховым Вениамином Владимировичем, 1958 года рождения. В последнее время им активно занимается милиция: прошел как связь по ряду уголовных дел, в основном на фарцовщиков, «тряпичников», скупщиков-перекупщиков — в общем, тех, кто наживается на сделках по продаже модного барахла. Тип этот, видимо, далеко не прост, если уж умудрился до сих пор не получить давненько по нему плачущий срок. Вот и теперь придется попросить нашу младшую сестру, то есть милицию, не трогать пока этого прохвоста. Мы им займемся сами. Пускай погуляет пока на свободе, побольше откроется. А сидеть ему, скорее всего, придется долгонько. Тем более с учетом открывшихся обстоятельств.
Не перестаю удивляться, глядя на таких «деловых» мужичков: почему им не живется честно, не работается, как всем? Откуда эта неуемная алчность, ничем не остановимая жажда все новых и новых денег? Что сбивает их с нормального пути, что же движет ими, какие стимулы? Думаю, не очень-то ошибусь, если предположу, что не только одна эта пресловутая денежная страсть. Мне кажется, есть порода людей, у которых... Нет, не так! Порода это ведь нечто совершенное, сформированное природой в поколениях. Есть не порода людей, а генетические выродки, которые любой ценой стремятся поставить себя выше других. До Эйнштейна, Ломоносова и Леонардо да Винчи не подпрыгнуть: скудновато с серым веществом, не одарила мать-природа талантами, а хотелось бы, хотелось бы воспарить над толпой... Ничего, думают они, отыграемся на другом!
Глава 8
Борис Никитич вернулся домой в десять вечера, как говорится, усталый, но довольный. Ему сегодня удалось выторговать у одного старого ювелира полезную вещь — оптический прибор для определения чистоты и каратности бриллиантов. Теперь шиш кто надует, а то сколько уж раз обжигался, — ведь жулье кругом, жулье. Этот старый хрен, ювелир этот пузатенький, на стареньких ножках трясется, пора учиться руки на груди складывать, а тоже: «Эта вещь дорого стоит, я за нее в свое время...» Украл ведь, точно украл в свое время. Сквалыга, старый ворюга. Кругом жулье...
Только разложил прибор на своем любимом ореховом бюро, только вгляделся через маленький окулярчик в бриллиант, вынутый сейчас из клювика золотой колибри — тоже любимой безделушки, — нате вам — звонок. Вечно что-то мешает и без того редким праздникам жизни.
Звонила Ангелина Матвеевна.
— Здравствуй, племяш, — начала она вкрадчиво, — куда-эт запропастился?
С той первой встречи она называла Салтыкова или «племянником» или «племяшом». Поначалу это раздражало, потом привык. В конце концов хоть по телефону лишний раз имя не треплется. К самой Степанской, к ее странностям и главное — к жадности тоже давно уже привык. Настолько, что постоянно хранил в одной из комнаток ее огромной и пустой квартиры обменный товар: иконы, картины, старинные золотые монеты, подделки под Фаберже — в общем, все, что требовалось богатой клиентуре и для зарубежных сделок, которые то и дело случались и, как правило, получались. Несколько раз проверял, не устраивает ли шмоны Степанская, не копается ли в его вещах, — делал незаметные, волосяные закладочки, запоминал расположение вещей. Нет, не сует нос в чужие дела. Вообще, с людьми, по-настоящему жадными, как-то проще и даже спокойнее. Они за лишнюю копейку, полученную от тебя, на все что хошь готовы. Уж в милицию-то точно не побегут: там ничего, кроме хлопот и неприятностей, не получат. Степанская тем более не побежит — она от Салтыкова не копейки имеет, а кое-что покрупнее.
Этот телефонный разговор Бориса Никитича просто насторожил. Ангелина Матвеевна попросила вдруг явиться к ней прямо сейчас.
— Да ведь поздно, — упрямился Салтыков. Никуда идти ему не хотелось. Он подустал в торговой битве за оптический прибор, нанервничался.
— Ну а если женщина просит, — стала кокетливо настаивать Степанская.
«Карга, — зло подумал о старухе Борис Никитич. Он представил ее у телефона в грязном халате, в драных тапках, с желтым лицом в полумрачной, как всегда, квартире, дряблую, подпольную миллионершу. Бр-р, тоже туда же: «женщина просит!» Но понял, что идти надо, она не стала бы звать просто так.
Поварской переулок встретил сыростью и темнотой: половина фонарей, как обычно, не горела. Машину Борис Никитич оставил далеко — на параллельной улице, к дому Степанской подошел через проходняк — так надежнее.
Ангелина Матвеевна предложила чаю, но он отказался, сказал, что только-только напился пива, отшутился: на ночь много влаги вредно. На самом деле ему было противно. Всю посуду в этом доме он брал с омерзением, она была какой-то липкой.
— Ладно, — согласилась Ангелина Матвеевна, — нам же легче. Не надо будет чашки мыть.
Они уселись опять на кухне, где из толстого непонятного цвета плафона сочился блеклый свет. На коленях старухи сидел огромный кот. Борис Никитич нервничал. В воздухе висело что-то кислое.
— Хочешь заработать, племяш? — спросила вдруг Степанская. Будто выстрелила в полной тишине — так резанул слух ее вопрос.
Борис Никитич сделал попытку улыбнуться.
— Кто ж добру не рад, я не исключение.
— Не знала бы, не обращалась. — Старуха запереваливалась на стуле, закряхтела. — Уж ты-то, племяш, от добра не откажешься. Вон чемоданищи стоят, хапуга, — проворчала она дружелюбно и кивнула в сторону комнаты, где хранились вещи Бориса Никитича.
— Ну куда нам до вас, Ангелина Матвеевна, — сказал Салтыков смиренным тоном. — Доходы наши скромные, не чета вашим.
Разговор пока был неконкретным. Хотя назревало какое-то неплохое предложение — это Борис Никитич ощущал всеми порами.
Старуха будто изучала его. Старческие глаза ее, узкие, невидимые в полумраке, из глубоких, вдавленных временем глазниц испускали какие-то лучи. Салтыков от них ежился.
— Везет же дуракам, — перешла вроде к делу Степанская, — работы на копейку, а пять тыщ как с куста.
К горлу Бориса Никитича подкатила какая-то вязкая и твердая штука, которую он с трудом проглотил.
— Так уж и пять, — засомневался он осторожно.
— Смотря как сделаешь, может, и больше огребешь. Ты же везучий, — втягивала его куда-то Степанская.
«Нет, тут что-то не так. За здорово живешь эта зараза такие деньги не отвалит. Только если не она, а кто-то другой. Так-так, что же дальше?»
— Согласен или как, а, племяш? — взбодрилась Ангелина Матвеевна.
Салтыков засмеялся.
— Получить деньги? Конечно! Да, что за дело-то! Вдруг не справлюсь?
— Справишься, — махнула рукой старуха. — Тут и дурак справится. Ты же не дурак, верно?
Она вдруг шаркнула ногой и выдвинула из-под стола какой-то предмет. Салтыков посмотрел и разглядел небольшого размера вещевой мешок.
— Развяжи, — приказала Степанская.
Борис Никитич развязал. В мешке был спрятан обыкновенный березовый пенек, недавно спиленный.
— Та-ак, — сказал он. — Ну и что дальше?
— Этот пень надо поставить в лесу. Вот и вся работа.
Да-да, бабка кокнулась. Это очевидно. Старость — не радость.
— Можно я еще парочку таких же пней куда-нибудь в лесочек закину? Только с уговором: за каждый еще по пять штук. А могу и больше, работенка под силу, — начал язвить Салтыков.
— Ладно, умник, — проворчала Степанская, потом подняла край клеенки, что накрывала стол, вытащила из-под нее свернутый вчетверо лист бумаги, развернула его, положила на стол. — Глянь лучше сюда, вспомни, чему в школе учили.
На листке был начерчен план какого-то места. Чертеж был сделан умелой рукой — подробный, четкий. Приглядевшись, рассмотрев надписи, Борис Никитич не мог не узнать района, прилегающего к Кащееву озеру, с западной его стороны. Собственно, чего узнавать, на плане так и было написано: озеро Кащеево. Там он рыбачил как-то, лет пятнадцать назад. Были указаны дороги, ручьи, темнели какие-то квадратики.
— Тэк-тэк, — закивал головой Салтыков, — ну вспомнил географию, вспомнил, — и стал ждать, уже с нетерпением, что же будет дальше.
— Этот пень надо поставить сюда, — ткнула ногтем в крестик на плане старуха, — остальные можешь ставить куда угодно, только бесплатно.
Она с минуту молча рассматривала Салтыкова. Потом морщины дряблого лица стянулись к уголкам глазниц. Получилось подобие улыбки.
— Лады? — поинтересовалась она миролюбиво.
Борис Никитич тоже некоторое время молчал. Он смутно, с отдаленной тревогой начал о чем-то догадываться, всегда в нем работающий локатор самосохранения, хоть и не четко пока, но уже засигналил: «Черта! Черта! Не переступать ее, не переступать!»
Но в душе ожило и другое существо и защелкало пастью в предвкушении поживы — матерый волчище, который носил кличку Авантюр и который всегда мешал Салтыкову быть холодным в принятии решений. Авантюр высунул красный язык и оскалил зубы.
— Пятнадцать, — назвал цену Борис Никитич.
— Ты что, племяш, белены объелся? — замахала рукой Ангелина Матвеевна, брови ее превратились в угольники. — Пятнадцать тысяч за такую безделицу!
— Тогда ищите кого попроще, тетя, — спокойно сказал Салтыков и кашлянул в кулак, — а я шестьдесят четвертую за здорово живешь вешать на себя не собираюсь. Не мальчик.
Он демонстративно поднялся, охлопал ладонью штаны, направился к выходу.
— Да какая шестьдесят четвертая, — делов-то — пень в лесу кинуть. — Степанская заквохтала, заторопилась ему вслед, видно заволновалась.
Борис Никитич уже набрасывал на себя куртку, держался непреклонно:
— Тебе и карты в руки, тетя! Бери пень в охапку и дуй сама в этот лес. А там солдатики с пистолетиками: пук-пук — и нету мадам Степанской...
— Типун тебе! — еще больше занервничала Ангелина Матвеевна. — Черт с тобой, — сказала она с такой интонацией, будто решилась на большой подвиг, — кровосос несчастный, согласна я, вот кровосос. — Она кивнула, приглашая Салтыкова обратно на кухню. — Только как же я перед людьми-то отчитаюсь?
— Да ла-а, — равнодушно протянул Борис Никитич, — не в первый же раз. Там же наверняка известно, что вы человек честный, — добавил он с ухмылкой, — проверенный. Лишнего не возьмете. Надо было — значит, потратили.
Ангелина Матвеевна сходила куда-то, прогремела из дальних комнат какими-то склянками, принесла деньги. Долго пересчитывала их, сказала Салтыкову решительно: «Забирай!»
Тот сходил в прихожую, принес свою сумку, сбросил в нее со стола пачки денег, сказал:
— Вот это разговор! — И щелкнул застежками.
Он поднял вещмешок с пнем, потряс его в руке, спросил игриво: «А не шарахнет штуковина?» и засобирался, когда старуха вдруг скуксила лицо, подняла платок к глазам и попросила еще об одном.
— Боря, в тех местах мои родственники похоронены. Хотя и дальние, а неловко как-то, не бывала там давненько. Ты бы принес мне землицы, ну хоть с того места, где пенек этот положишь.
Салтыков сощурился.
— Ох, бабуся, ну и хитра же ты! Содрать с тебя, что ли, еще пару тыщонок за смертельный риск?
— Да побойся бога, племяш, говорю — родственники.
— Ладно, — сказал Салтыков примирительно, — доставлю. Посмотрю только, что там за обстановка. Если возникнут сложности — уж извините, голову на плаху класть не стану.
Мужчина, вышедший от Степанской, держал в одной руке портфель, в другой — вещевой мешок. Он, видно, здорово волновался.
Почти выбежал из подъезда и двора, на переулке же долго оглядывался. Перешел на другую сторону, вроде бы пошагал вдоль домов и вдруг нырнул во двор. Ребята, ведущие за ним наблюдение, знали, что этот — проходной, и подготовились заранее, не оплошали, молодцы.
Мужчина быстрым шагом прошел двор, свернул направо, неожиданно сделал поворот на девяносто градусов, подбежал к стоящему около тротуара красному «Москвичу», открыл дверь и быстро уехал. Засечь номер коллеги не смогли: машина стояла в темноте, кроме того, номер был наверно специально заляпан грязью.
Как нередко это случается, помогла служба ГАИ. Приметы машины через дежурного по городу были сообщены на все посты госавтоинспекции. Минут через семь один из них, дежуривший на Успенской площади, засек «Москвич», похожий на «наш». Останавливать или преследовать его, как и было приказано, милиционер не стал, но, обладая, как и все гаишники, хорошим зрением, в бинокль рассмотрел три номерных цифры из четырех. Тоже молодец, больше и не надо было. Служба ГАИ на поиск искомого номера «Москвича» красного цвета, а точнее говоря, четвертой его цифры затратила еще минут десять, не больше. Соответственно с четвертой цифрой вместе высветились и установочные данные владельца машины, его адрес. Им оказался некто Салтыков Борис Никитич, 1931 года рождения, инженер жилищного управления, ранее судимый за валютные операции. По месту его жительства, то есть около дома, машины не оказалось. Ребята поначалу всполошились: может, перепутали адрес. Потом нашли ее в соседнем дворе. Мужичок этот, Салтыков, видимо, очень непрост.
Вот уж действительно непрост. Особенно таким он выглядит в свете только что происшедших событий.
В десять утра Салтыков вышел из подъезда с рюкзаком, но только не со вчерашним, а более громоздким, и направился, как и ожидалось, в соседний двор, к машине. На ней он поехал, куда мои коллеги менее всего ожидали — в яхт-клуб. Оказалось, что в его распоряжении (а может, и не его) отличная яхта класса «Летучий голландец». На ее борту Салтыков пробыл двенадцать минут, сошел на причал с какими-то двумя коробками и разобранным на части бамбуковым удилищем. На яхте он переоделся: был теперь в легкой штормовке и коротких резиновых сапогах.
Вести далее наблюдение ребятам из оперативной группы было, наверно, ох как нелегко, потому что Салтыков поехал за город, а там простор: все на виду. Тем более что наблюдаемый последний отрезок ехал по пустынным лесным дорожкам.
Никто не знал, зачем и куда он движется, чего от него можно ожидать. Салтыков остановил машину недалеко от Кащеева озера, вышел из нее с удочками, вчерашним маленьким вещмешком и пошел в лес. По пути он ковырял в трухлявых пнях и в земле палкой, будто что-то искал. Если смотреть со стороны, то впечатление такое, что вот идет себе рыбачок и ищет червячков или, к примеру, личинок для рыбки. В одном месте Салтыков задержался подольше, присел, поковырялся в своем рюкзаке, вытащил из него продолговатый и, как видно, увесистый предмет, отставил его в сторону, затем достал из бокового кармана целлофановый мешок и всыпал в него две горсти земли, сунул мешок в рюкзак. Все эти манипуляции неплохо просматривались через «дальнобойный» объектив кинокамеры и, конечно, были засняты на пленку.
После всего этого Салтыков быстро вернулся к озеру и с полчаса «удил» рыбу. У него не клевало, потому что удил он без червей, а только и делал, что озирался по сторонам, изучал, видно, обстановку.
Когда он уехал в сторону города, опергруппа в том месте, где он останавливался и оставил какой-то предмет, некоторое время не могла ничего найти. Вдруг Сергей Павлов разглядел, что у одного березового пенька как-то странно отходят корешки, тронул пенек рукой, а он шатается. Пень по внешнему виду был настоящий, а ветки у него из какого-то упругого металла, но тоже схожесть с ними полная. К тому же пень был чересчур тяжелым. По рации срочно вызвали специалистов по технике. Те вскрыли «пень» — оказалось, он легко раскладывался на две половинки — и обнаружили в нем электронный прибор...
Первое, что сделал Салтыков, вернувшись в город, — заехал к Степанской. Скорее всего, отчитался о выполнении поручения и, наверно, отдал пробы грунта, взятые около Кащеева озера. Да-а, Ангелина Матвеевна, тихая старушка из тихого переулка, далеко же завело вас ваше неуемное стремление как можно больше оторвать материальных благ! На старости лет оно распахивает перед вами ворота в места, не столь уж отдаленные, но весьма беспокойные. Там вам будет очень неуютно и хлопотно, Ангелина Матвеевна...
А вечер преподнес еще один сюрприз: домой к Салтыкову явился Порохов и пробыл у него полтора часа. Оказывается, они знакомы.
Глава 9
«Нами вскрыта попытка иностранной разведки (по предварительным данным, американской) осуществить закладку электронного технического средства в непосредственной близости от расположения одной из воинских частей, к которой западные спецслужбы проявляют повышенный интерес. По первичной оценке наших специалистов, установленный прибор предназначен для перехвата переговоров, ведущихся воинской частью с другими объектами по различным средствам связи.
С учетом сложности обнаруженного электронного прибора, необходимости полного выявления его тактико-технических характеристик прошу срочно направить в Прибалтийск специалистов, знакомых с подобной аппаратурой.
В девять часов утра тридцать одну минуту все приглашенные в кабинет генерала сотрудники расселись вокруг длинного стола, стоящего в углу и предназначенного специально для заседаний. Хозяин кабинета сел, как обычно, за край стола.
— Ну-с, начнем, — сказал он и машинально глянул на часы, потом посмотрел на Сергеева. — Михаил Александрович, вы у нас держатель акций. Давайте-ка введите всех в курс дела.
Сергеев встал и кратко, но детально изложил обстановку. Рассказал о Салтыкове, Порохове, Степанской, американцах Гарси и Каплере, возможной роли каждого в контрабандных сделках и шпионской акции. Посыпались вопросы.
— Установлен ли подпольный ювелир, работающий под Фаберже?
— Пока нет, — признал Сергеев. — В этом деле вообще многие фигуры еще не ясны. Мы даже не знаем, кто инициатор закладки техники у воинской части — то ли это Рашель Гарси, то ли дипломат Денни Каплер. Хотя, как я уже сказал, сомнений в том, что Степанской передала прибор именно Гарси, у нас нет.
— Не совсем понятна личность Салтыкова, — задал вопрос подполковник Карелин, начальник одного из подразделений, которому в дальнейшем при необходимости предстояло руководить группами захвата. — Что его толкнуло переквалифицироваться из контрабандиста в шпионы? Может, его шантажировали? Почему иностранцы через Степанскую послали именно его, а не сами сделали закладку? Зачем им лишний риск?
— Да уж вряд ли, — усмехнулся Сергеев, — эта личность имеет большой жизненный опыт. Сам кого хочешь... — Он помолчал. — Американский шпион не может поехать в район Кащеева озера, потому что туда въезд иностранцам запрещен. А въезжать туда, куда нельзя, да еще для такой серьезной акции, — риск двойной. Ни один разведцентр не даст санкции на это. Что касается Салтыкова, то его, безусловно, выбрал не иностранный разведчик, а Степанская, которая, по всему видать, давний и проверенный посредник спецслужб. Наверно, ей известны какие-то качества Салтыкова, которые дают ей основание ему доверять. Какие это качества, не знаю, но можно предположить, например, такое: неразборчивость в средствах при добывании денег.
Сергеев помедлил и в свою очередь спросил Карелина:
— Помните, года два с половиной назад в подразделение поступила ориентировка о поиске некоего Бориса, который передал африканцу Чоудури контрабанду для провоза на Запад?
— Конечно, припоминаю, — утвердительно кивнул головой тот.
— Пока все сходится на том, что это и есть Салтыков.
— Да-а, авантюрист со стажем, — согласился Карелин.
— Что все-таки представляет из себя прибор, обнаруженный у Кащеева озера? — спросил майор Байков, руководитель групп контроля.
— В этом я малосведущ, — виновато улыбнулся Сергеев. — Может, лучше послушаем, что скажут на этот счет специалисты?
— Да-да, — поддержал Покрышев, — попросим выступить товарищей из Москвы.
Встал один из прибывших из Центра радиоэлектронщиков — Веденеев, лысоватый крепкий мужчина, доложил результаты проведенного исследования.
— Прибор представляет собой высокочувствительное устройство для перехвата как телефонных, так и радиопереговоров — в этом ваше управление не ошиблось. Главная его задача — сбор и накопление информации о расположенной рядом воинской части: ее назначении, количестве личного состава, характере проводимых на ней работ...
Доклад Веденеева был коротким.
Некоторое время все молчали. Первым тишину нарушил Карелин. На этот раз он ни к кому не обращался.
— Но ведь нельзя же допустить, чтобы такой прибор работал...
— Уважаю товарища Карелина за конкретность, — улыбнулся генерал Покрышев, — он всегда смотрит в корень. Только почему нельзя? Он же под нашим контролем. Заодно проверим, чего достиг противник в технической разведке...
Совещание продолжалось.
Становится все более и более очевидным, что Рашель Гарси на этот раз приехала в СССР совсем не для того, чтобы собирать материал для книги. Она целенаправленно послана американской разведкой (возможно, РУМО[6]) для оказания содействия дипломату-шпиону Денни Каплеру в изучении одного из наших объектов, имеющих стратегическое значение. Понятно, что сам Каплер сделать мало что мог: у него дипломатический статус, лимитированные возможности в контактах и передвижении, а свободная от всех этих ограничений иностранка-писательница, ищущая нужный материал, — она куда мобильнее!
Да, с мобильностью у нее в порядке. Позавчера, вчера и сегодня мотались по пригородам, по городским закоулкам. Гарси часто выходит из машины: то в магазин, то в музей, то в библиотеку. Все это, конечно, для отвода чьих бы то ни было глаз, в том числе и моих, от ее настоящего интереса. Но мы ее хорошо понимаем...
Вчера она побывала на Поварском переулке у Степанской, провела у нее двадцать семь минут. На этот раз немного. Постараюсь потом узнать, с какой целью.
Иностранка — авантюрист высшего класса! Опять повстречалась с тем рыжим — Пороховым, получила у него большой прямоугольный сверток (примерно сорок на шестьдесят сантиметров). Скорее всего — это контрабанда. Но как рассвирепеют сотрудники американской спецслужбы, пославшие Гарси в СССР, а значит, и субсидировавшие ее поездку, когда узнают, что она занималась еще и таким вот «приработком». Любые посторонние дела категорически запрещаются разведчикам, — ведь это может привлечь внимание. Да-а, не на ту лошадку они поставили, не на ту...
Обнаружил у Гарси целлофановый мешочек с землей, которую Салтыков, по всей видимости, доставил от озера Степанской. Это пробы грунта. За ними Гарси и ходила на Поварской переулок.
В пакете оказалась завернутой икона, которая даже мне, совсем не специалисту в этих делах, показалась удивительно изящной. Чудесно выписанные лица святых, серебряный оклад, резное дерево, перламутровая отделка, рассыпанный по всей поверхности жемчуг... Интересно, сколько может стоить этот шедевр? Скорее всего — баснословных денег. Ладно, рыжий, ладно, Гарси, подождите еще немного...
Сегодня американка посетила свое консульство. И не просто посетила, а отнесла туда икону. Вот так сюрприз. Это осложнит нам работу. Хотя это еще неизвестно, посмотрим, может, наоборот, облегчит. Будет же кто-то пытаться вывозить ту икону за границу. Она ведь не может лежать мертвым грузом: это крупные деньги, а деньги должны быть в обороте.
Значит, Гарси сама не решилась... Ну что же, это умно. Но пробы грунта остались у нее. Видимо, скоро засобирается на Запад.
Так и есть!! Выдумала причину: в Берлине проездом близкая родственница, хочет увидеться. Кажется, подходим к финишу.
Глава 10
Консул отдела прессы и культуры Генерального консульства США Денни Каплер не спешил. Как всегда перед поездкой, он принял душ, побрился, потом взялся за сбор вещей, необходимых в дороге. Он любил это занятие и никогда не доверял укладку чемодана или дорожной сумки жене. На этот раз вещей было немного, потому что дорога предстояла недолгой: туда — до Франкфурта-на-Майне — и почти сразу обратно. Почти — это дня три-четыре, больше вряд ли дадут: все же дел там не так уж много — удостовериться прямо в разведцентре, на месте, как функционирует заложенный у русского военного объекта, что около Кащеева озера, электронный буй-передатчик, получить новые инструкции по доразведке этого объекта. Каплеру, как и всегда, очень хотелось выехать хоть на недолгий срок из России: в ФРГ можно будет расслабиться... Но на этот раз к знакомому чувству примешивалось еще одно, более сильное — ехать ему не хотелось.
Виной тому был предмет, завернутый в фольгу, лежащий на журнальном столике. Этот предмет — так уж сложились обстоятельства — тоже надо было уложить в чемодан и взять с собой — перевезти за границу.
Каплер всегда был «чистым» разведчиком и никогда не занимался контрабандой, хотя судьба иногда и «подталкивала» на это: до прихода в ЦРУ он долго работал в военно-морской разведке, плавал на шпионских судах, закамуфлированных под рыболовные траулеры, заходил в порты многих стран... Многие из его коллег, баловавшиеся легкой возможностью заработать на провозе «белого порошка» или валюты, погорели на этом деле. А те, кто не сгорел, посмеивались над нерешительностью Каплера, он слыл среди них «чудаком» и «трусоватым малым». Но Денни не был ни тем ни другим, он просто знал себе цену и верил в то, что его час пробьет. И час этот настал, когда он, молодой радиоэлектронщик, сам смонтировал приспособление, которое усилило принимающую чувствительность антенн его судна, «тралящего рыбу» на границе территориальных вод ГДР, что позволило осуществить глубинную техническую разведку и получить хорошие результаты по перехвату переговоров, ведущихся между советскими воинскими частями. Меморандумы перехватов были направлены в ЦРУ, получили там высокую оценку. Были еще какие-то удачи, способным военным разведчиком-электронщиком заинтересовались в самом высоком шпионском ведомстве: наука решительно шагнула в искусство разведки и там нужны были талантливые, инициативные специалисты. Каплер перестал наконец-то бороздить моря и сменил офицерскую форму на элегантный костюм дипломата. Госдепартамент США и американские представительства в странах, граничащих с социалистическими, стали «крышей», которая укрывала его истинную профессию — древнюю, авантюрную, будоражащую кровь, но приносящую неплохие деньги, — профессию разведчика. Каплер неплохо поработал в тех странах, и шефы не могли быть им недовольны: кое-что из новых достижений в технической доразведке интересующих ЦРУ объектов с использованием спутников-шпионов принадлежало именно ему — Денни Каплеру.
Над ним пока что безоблачно. Все у него хорошо. Даже теперь, в России, где контрразведка сильна, — ничего тут не скажешь... Вот уже удалось установить электронный «буй» у советской воинской части, которая весьма-а интересует его шефов. Поэтому он знает, что его опять похвалят там, в Мюнхене. Если он приедет туда чистым...
Эта чертова авантюристка Гарси! Дерьмовая баба! «Что вам стоит?», «Пятнадцать процентов ваши!», «Вы же обещали...», «Вас проверять не будут, вы же дипломат...»
Да обещал, дал слабинку... Но он был готов на многое, когда узнал, что «буй» может поставить около объекта кто-то из надежных знакомых Гарси. Сам он не мог туда проникнуть: он дипломат, а там закрытая зона. А тут Гарси с услугой. Так скрестились их пути.
Когда сделка заключалась, он и не думал, что условия ее неравны. А ведь Гарси просит больше, потому что в случае неудачи теряет больше он — карьеру, судьбу, хорошие деньги, она же не теряет почти ничего.
Но, может быть, действительно пронесет, ведь раньше его вещи на таможне никогда не проверяли: его защищает дипломатический иммунитет.
Лицо таможенного инспектора, проверяющего его документы, было бесстрастным, и Каплер поначалу решил, что ослышался, но инспектор на вполне приличном английском языке повторил:
— Предъявите ваш багаж!
— Вот он, — удивился как мог более сильно Каплер и поднял с пола свою сумку.
— Одно место?
— Да одно, вы же видите.
— Придется пройти маленькую формальность — таможенный досмотр.
Каплер побледнел, но нашелся:
— Вы в своем уме, я же дипломат, кто же проверяет дипломатических работников?
— Ну это уж наше дело, — развел слегка руками таможенник.
— Нарываетесь на международный скандал, вас же выгонят с работы!
— От судьбы не уйдешь, — пожал плечами инспектор.
— Так вы настаиваете? — Голос Каплера позванивал надеждой: может, откажутся от досмотра, откажутся...
— Я на службе и играть требованиями не имею права.
— Тогда я с вами не желаю разговаривать, пригласите руководство.
Таможенный инспектор нажал на стойке кнопку, прошло с полминуты. Появился полный, но подвижный человек с седыми висками. На левой руке повыше локтя у него была повязка с крупной желтой надписью: «Начальник смены».
— Что за шум? — спросил начальник.
— Меня тут с работы снимают, Виктор Александрович, — сказал с удрученностью в голосе таможенный инспектор.
— А что, и снимем, если виноват...
У Каплера родилась надежда...
Виктор Александрович внимательно изучил его документы, пытливо глянул на дипломата и вполне приветливо спросил:
— В чем дело?
Переборов волнение, Каплер изобразил какое только мог негодование:
— Ваши работники пытаются меня обыскать! Меня, дипломатического работника!
— Это что, правда? — Начальник смены с недоумением глянул на инспектора.
Тот замялся. Каплер решил воспользоваться моментом, решив, что все обошлось. Он сунул документы в боковой карман и, подняв сумку, молча, но решительно двинулся к выходу, на посадку.
— Подождите. (Каплер будто стукнулся с разбегу о стенку.) Подождите, — повторил начальник смены. — Поставьте свою сумку вот на этот порожек.
Каплер понял, что попался. Решимость и уверенность покинули его окончательно, будто вышел воздух из красивого яркого шарика. Шарик сник и сморщился, стал похож на бесформенную тряпочку.
«Порожек» означал рентгеновский аппарат. Сейчас лучи просветят сумку, и таможенникам все станет ясно. Хотя икона и в фольге, которая не пропускает лучи, но это не спасение: контуры все равно будут видны.
— Откройте сумку, — твердо попросил начальник смены, когда она постояла на «порожке» каких-то несколько секунд, видно, его сразу что-то насторожило.
Каплер не мог попасть ключиком в крохотную скважину замка, крепившего молнию, — дрожали пальцы.
— Попробуйте сами, — попросил он начальника смены.
— Ну что ж, извольте, — с готовностью откликнулся тот.
Под лежащей сверху одеждой открылся пакет...
Таможенник не удивился, лишь деловито-буднично спросил:
— Что это?
Дипломат был в полуобморочном состоянии, едва внятно он прошептал:
— Икона, русская икона... Прошу, только не здесь...
— Ну вот, а вы говорите международный скандал, лучшего моего сотрудника увольнять собрались... Пойдемте.
В боковом помещении находилось трое каких-то мужчин. Один из них — сухощавый, спортивно сложенный, сидел за столом, двое других стояли поодаль, тихо о чем-то переговаривались. Все трое повернулись к вошедшим, внимательно оглядели Каплера.
«Приготовились уже, — мрачно подумал он, — заранее знали... — Мысли ворочались в голове тяжело, как неуклюжие, полууснувшие на берегу рыбины. — Только КГБ здесь не хватало. Попался...»
— Сами будете разворачивать или же помочь? — предложил начальник смены.
Дипломат махнул рукой:
— Делайте что хотите.
«Как расклеился! — подумал Сергеев, сидящий за столом. — А ведь по всему видать — толковый разведчик. Надо же уметь проигрывать...»
Под фольгой открылось произведение искусства... Даже находившийся в кабинете представитель Министерства культуры, доктор искусствоведения Палкин, известный эксперт, перевидавший на своем веку множество икон, взял эту в руки с нескрываемым трепетом. Он долго разглядывал ее и через сильную лупу и невооруженным глазом, вертел и так и сяк, скреб пальцем оклад, тер резную деревянную раму, хмыкал, потом положил икону на стол, задумался еще на минуту и сказал вполне твердо:
— У меня сомнений нет: это работа известного иконописца Симона Ушакова, семнадцатый век, новгородская школа. Выполнена специально для царской фамилии, о чем свидетельствуют клейма... Называется «Воскресение Христа». До революции находилась в коллекции графа Воротынцева.
— А как вы об этом узнали? — поинтересовался Сергеев.
— А вот. — Палкин с готовностью ткнул шариковой ручкой на маленький круглый оттиск какой-то печати, что виднелся на тыльной доске. — Это знак дома Воротынцевых, ставился на всех принадлежащих этой семье картинах, иконах, даже некоторой мебели, особо ценной.
— Какова же стоимость иконы?
Палкин, видно, уже все оценил, он был готов к ответу:
— Если учесть древность иконы, совершенное письмо, известность мастера, ну и, конечно, роскошное убранство — вы посмотрите, у нее оклад из чеканного серебра с филигранью, оформление драгоценными камнями, резная рама из ценных пород дерева, — то я думаю, это не менее сорока пяти тысяч рублей.
— Это, конечно, не аукционная стоимость? — спросил третий из находившихся в комнате мужчин — начальник таможни Быков.
— Естественно нет, с учетом исторической и художественной ценности цена подскочит на торгах раза в три.
— Теперь уже не подскочит, — возразил Сергеев и предложил Быкову, — оформите все как полагается.
— Да, конечно, конечно, — заторопился тот.
Когда составлялся акт об изъятии контрабанды. Каплер вдруг обратился к Сергееву:
— Я догадываюсь, из какой вы организации, и не сомневаюсь, что все здесь решаете вы, поэтому я прошу именно вас...
— Чем могу?.. — пожал плечами Сергеев.
— Нельзя ли не приглашать сюда представителей нашего консульства?
— Вообще это не положено, существует порядок, — будто бы заколебался Сергеев, — и потом, какой смысл? Мы все равно известим об этом случае МИД. В отношении вас наверняка будут вынесены соответствующие санкции...
— Понимаете, для меня будет лучше, если я сам объясню эту ситуацию своему руководству.
— Понимаю, — улыбнулся Сергеев, — но тогда и от нас последует просьба. Услуга за услугу.
— Работать на вас не буду, — Каплер тряхнул головой и отвернулся, — тогда уж лучше зовите сюда мое руководство.
— Да не нервничайте вы, никто вас не собирается вербовать, — махнул рукой Сергеев, — обойдемся. Но лично мне искренне жаль, что вы, опытный дипломат (Сергеев очень хотел сказать «разведчик», но это было бы чересчур), клюнули на чью-то удочку. Вас ведь подставили, правда?
Каплер опустил голову и молчал. Как он ненавидел ее сейчас, эту женщину...
Молчал и Сергеев. Через некоторое время он устало, с сожалением в голосе сказал:
— Вы можете не отвечать на мои вопросы, вообще можете не разговаривать с нами: вы ведь лицо неприкосновенное, но поверьте, у нас нет и малейшего желания общаться с вами, тем более идти навстречу.
Каплер приподнял голову и зло прошептал сквозь зубы имя, которое, видать по всему, вызывало у него отвращение:
— Рашель Гарси...
Американка уезжала через Москву в тот же день. Ей казалось, что это рассеет возможное внимание к ней и к Каплеру со стороны КГБ. Хотя никакого внимания она до сих пор не чувствовала. Но перестраховка в таких делах никогда не бывала лишней. Ее провожал милый парень из начинающих литераторов, верный ее помощник Павлов. Он всю дорогу таскал чемодан, был предупредителен и услужлив. Павлов нравился Гарси. Знакомство с ним — замечательная и неожиданная находка. Он еще будет полезен ей в России...
Она везла пробу грунта, который передала ей Степанская. Каплер взять его не мог: случись что-то, и поди объясняй потом властям — откуда земля, зачем? Так они и поверили американскому дипломату! Конечно, этого «что-то» не может случиться: дипломат — фигура неприкосновенная, на его досмотр наверняка требуются высочайшие санкции, а их вряд ли кто-то даст, потому что это дело пахнет международным скандалом, и тогда давшему санкцию в своем кресле не усидеть... Кроме того, русские не так разворотливы.
Рашель все продумала. У нее есть объяснение, простое и надежное. Риск минимален, если он вообще есть.
Но все получилось не так, как ей хотелось. Таможенник докопался-таки до маленького целлофанового мешочка, в котором лежали две горсти земли, почему-то мешочек этот его заинтересовал.
— Что это? — спросил он, поднося его к лицу, внимательно вглядываясь в него, как бы принюхиваясь.
— Понимаете, — дружелюбно начала объяснять Гарси, — это святая реликвия, земля с могилы.
— Интересно, а зачем это вам? — начал допытываться инспектор.
— У меня в России похоронены родственники по материнской линии. Она из эмигрантов...
Таможенник прищурился, видно, задумался о чем-то и вдруг спросил:
— А документы у вас на это имеются?
«Россия — страна бюрократов, — подумала Гарси, — но этот, кроме того, на что-то, похоже, напрашивается. Черт бы его побрал!»
Она улыбнулась и полезла в сумочку, достала из кармашка пятидесятидолларовую бумажку, протянула сотруднику таможни:
— Вот мои документы.
— Это мне? — спросил тот.
— Вам, конечно.
Тот вздохнул, как показалось американке, облегченно и спросил:
— Эта валюта внесена в таможенную декларацию?
— Разве можно туда внести все сувениры для друзей, — игриво возразила Гарси.
— Тогда придется составить акт о попытке незаконного провоза валюты. Пройдемте. — И таможенник приглашающе указал рукой на какую-то дверь.
Несколько мгновений иностранка стояла с протянутой рукой, затем разжала пальцы, банкнот упал на пол, глаза ее похолодели.
— Вы, вероятно, очень богаты, разбрасываете где попало деньги. — Таможенник наклонился, поднял банкнот, сунул его обратно в сумочку Гарси.
— При желании я могла бы купить вас вместе с вашей таможней.
Рашель Гарси в тот момент еще могла позволить себе хамство. Она просто не знала, что через минуту будет арестована по двум очень неприятным статьям Уголовного кодекса Российской Федерации — за контрабандные сделки и за шпионаж.
...В установлении истины Салтыков, Порохов, Степанская, художник Аббатский и другие очень помогли следствию. Конечно, они совсем не стремились способствовать ему. Просто, чтобы выгородить себя, каждый старался побольше рассказать о других...
Люди сами выстраивают свои судьбы.