Сегодня их уже более пятидесяти, среди которых и эта, недавно возведенная в самом сердце русской победы, укрепленном кремле Казани. Она была закончена в 2005 году и названа в честь Куль Шарифа, имама, погибшего при защите города от войск Ивана Грозного. Мечеть больше, чем собор Благовещения, который был построен, чтобы увековечить победу Ивана Грозного над татарами. Я смотрю на нее, пытаюсь ее сфотографировать. Со своими восемью минаретами она с трудом помещается в кадр. Несмотря на белый мрамор из Челябинска, она на самом деле некрасивая. Очевидно, что ее минареты своей яркой синевой подавляют все остальное… Символ в символе — несколько утомительно: внешний купол, так же как и купол кафедры внутри, напоминают по форме ханскую шапку.
В самом конце кремля башня Соембике возвышается как Пизанская. По легенде Иван Грозный после своей победы попросил руки принцессы Соембике. Башня, построенная менее чем за семь дней, была ее условием, чтобы выйти замуж за Ивана, и она сбросилась с нее в пустоту… Я не уверена, что все хорошо поняла, но с меня достаточно легенд. Я направляюсь к сувенирной лавке, в которой покупаю красный пояс, украшенный золотыми монетами. Из него я делаю себе пионерский галстук, удачный русско-татарский компромисс, а также шапочку для К. R. Мы встречаем D. F. и F. F., которые смотрели выставку французских картин из Эрмитажа. Выходя, я бросаю последний взгляд на фреску соратников Джалиля с их красивыми лицами советских татар.
Вывод, сделанный из того, что нам сказал гид и что я прочла по возвращении: модель Татарстана может и другим служить примером: например, саратовским татарам или Республике Башкортостан (или Башкирии?). Населенная в равной степени и русскими, и нерусскими, это одна из самых оригинальных республик России. И русские явно гордятся представлять ее как модель удачного сосуществования русских и инородцев и указывать, что их ислам — это ислам умеренный. Официально пропагандируются также следующие факты. В правовом плане: совершенно исключительный случай в Российской Федерации, Республика Татарстан — субъект международного права, ассоциированная с Россией на основе межгосударственного договора. В языковом плане: право обучения и общения по принципу «лингвистического суверенитета», свободы народов и граждан «сохранять и развивать в полной мере свой родной язык».
Однако если верить Лезану Мухарямову из Казанского государственного медицинского университета, внедрение «лингвистического суверенитета» на деле очень сложно, и «официальный статус татарского языка остается формальным и декларативным»… У меня недостаточно необходимого материала, чтобы судить, но, как бы там ни было, совершенно очевидно, что в то время как Европа сталкивается с претензиями этнической, религиозной и языковой идентификации, Россия, по-видимому, сталкивается с такими же проблемами. Она при всем том никогда не бросается в исламофобию, что иногда искушает другие государства: представитель российской власти на Среднем Востоке — Евгений Примаков, известный востоковед, эксперт по антитерроризму, бывший высокопоставленный сотрудник КГБ.
Обед в татарской деревне (Туган авалым), в маленьком строении в гуще квартала искусственно воссозданных домиков. Зал радостно разукрашен цветными узорами, и я подмечаю меню: салат, куриный суп, несколько жирный, манты (узбекское блюдо, напоминающее большие пельмени с острым фаршем), национальная выпечка и испанское вино Jesus del Perdon.
В 14 часов 30 минут мы делимся на несколько групп, и я в числе самой маленькой группы отправляюсь на экскурсию в музей Габдуллы Тукая. Тем хуже для остальных, так как это один из тех необычайно теплых и душевных музеев, где собраны фотографии, картины и предметы в достаточном количестве для того, чтобы получить живое, почти трогательное представление о человеке, которому он посвящен. Это человек, родившийся в 1886 году и умерший в 27 лет от туберкулеза, поэт, выходец из татарского народа, страстно любивший его язык и культуру. Я ничего о нем не знала, но он мне невероятно близок сегодня, после того как H. М. подарил мне книгу, в которой две фотографии Тукая с разницей в несколько лет. На первой он подстрижен по-татарски, а на второй — в элегантной полосатой рубашке, стянутой под воротником модным «западным» галстуком. На стене музея еще одна фотография, от которой сжимается сердце: он сидит на своей кровати, подпертый подушками, коротко остриженный, вся его семья стоит за ним, мужчины в темных костюмах, с подавленным видом. На его лице уже отсутствующий вид. Но, несмотря ни на что, он остается для меня загадочным потому, что я ничего его не могу прочитать, кроме этих нескольких стихов, переведенных Ахматовой: «Сгинь, мороз белобородый» (начало «Поэмы о зиме»).
Что вызывает во мне через года само слово «татары»? Ничего, кроме картин бескрайних степей и монгольского нашествия! «Великая» русская литература нам совсем не помогает: татары в ней либо бандиты, либо извозчики. В один из многочисленных допросов в 1937 году у Евгении Гинзбург спросили, зачем она, зная французский и немецкий, захотела выучить татарский, этот «грубый язык». Только Горький описывает их образ позитивно. «Что меня особенно удивило, это отсутствие у них злобности, их доброжелательность, серьезный и внимательный тон». («Детство»).
Только через имя его отца, муллы деревни, продвигаемся вглубь столь чужеродной нам культуры. Отца Габдуллы Тукая звали Мöхäммäтгарiф Мöхäммäтгäлiм юлi Тукаев — уважаем графологию, в любом языке это целый своеобразный мир. И не забудем опустить точку над типичным для тюркских языков i. От той поры не осталось и следа, но на одной очень хорошо написанной трогательной картине он представлен ребенком с большими черными глазами, сидящим в рубашке на пороге возле двери. По ней я живо представляю себе каждодневную драму той эпохи: после смерти родителей его передоверили дедушке Зиннатулле, «который был очень бедным», и, будучи не в состоянии прокормить своих собственных детей, он попросил извозчика отвезти ребенка на рынок в Казань (Песан Базаар — по имени мечети, ныне называемой Нурулла), чтобы найти кого-либо, кто смог бы его усыновить.
Дело сделано: в 1892 году мальчика взял крестьянин по имени Сагди и отправил в деревню Кирлай, где он начинает учиться в духовной школе, — что в результате полностью отвратило его от любого религиозного обучения. Ему было 13 лет, когда в России повсеместно отмечали столетие Пушкина. Его охватывает страсть к поэзии, но при этом он не забывает ни татарский язык, ни татарскую культуру, которые в тогдашней России совершенно игнорировались. Я сожалею о том, что у меня не было времени увидеть перед фасадом национального театра оперы и балета имени Муссы Джалиля трехметровые статуи-близнецы Пушкина и Тукая на пьедесталах из красного гранита. Совсем не удивительно, что Казань по-особенному отмечала годовщину Пушкина, который был там в сентябре 1833 года, посещая регион, чтобы встретить свидетелей крестьянского восстания Пугачева (1773–1774 годы). Он хотел написать об этом историю (это будет «Капитанская дочка»), В 1906 году Тукай пишет в честь Пушкина большую поэму, которая начинается такими словами: «Браво, Александр Пушкин, поэт, которого не превзойти».
Начинания Тукая вызывают восторг, как всегда вызывает восторг рождение таланта, судьбы, но также вызывает и предчувствие того, к чему Россия должна будет обязательно прийти: к признанию на своей территории и в своей культуре другой культуры, пока не замечаемой, презираемой и игнорируемой. В годы своей ранней юности Тукай испробовал разные профессии: извозчик, печатник, редактор газеты. Затем он начинает писать стихи, присоединившись к первой труппе татарского театра… После революции 1905 года ограничения на татарский язык были сняты и становится возможным писать и публиковаться по-татарски: Тукай, который стал в этом великим новатором, начал с того, что основал газету. В то время взгляды сильно разнились; крайние правые предлагают депортировать татар в Оттоманскую империю, традиционный ислам замыкается в себе, отказываясь совершенствоваться, и Тукай, симпатизирующий социалистическим идеям, атакует его в лоб. Однако он продолжает посвящать себя татарской культуре и старается возродить ее из небытия: поэт, литературный критик, публицист, переводчик, лектор в «Восточном клубе» (ассамблея купцов) и издатель, он собирает народную поэзию и воодушевляется ею, не отстраняясь, однако, от русской культуры. Определяя себя и свою роль, он пишет: «Если Пушкин и Лермонтов — это два солнца, которые светят, то я только отражаю их свет, как это делает Луна».
«Никакого эквивалента в мировой литературе», — говорит о нем хранитель его маленького музея. Самые великие будут его читать, уважать, переводить. Советский режим особенно будет акцентировать его поэзию политической направленности, а сегодняшний Татарстан — то пробуждение, которым ему обязана татарская культура. Мы одни в музее, и, слушая певучие ударения его текстов, я не могу оторвать глаз от ужасной картины его конца, от его лица с ввалившимися глазами. Его агония длилась двадцать восемь часов.
…Мы быстро покидаем музей, так как в 15 часов 30 минут нам предстоит встреча на корабле с журналистами и писателями Казани. На борту предусмотрен ужин и концерт татарской музыки.
В 15 часов 30 минут на Волге. Чудная погода, легкий и нежный ветерок. На корабле стоят ряды столов и скамеек, на которых мы занимаем места.
В таких прогулках есть что-то, что вызывает желание их продлить на несколько дней: свежесть воздуха, запах воды, бортовая качка и водовороты в кильватерной струе, открывающиеся берега, маленькие деревушки, дома и кладбища, голубые купола церквей. Наконец! Наконец! Русская глубинка, мать Волга. И бескрайность русской земли в пространстве и времени. Самая красивая в году растительность — майская, хрупкая, цветущая.
В то время как один из нас отвечает на вопросы, получает сборник стихов поэта, имя которого он не может запомнить, F. F. засыпает на солнце: молодые девушки подходят, чтобы ее сфотографировать. Но общение налаживается трудно. Мне не удается уловить, чего же ждут от нас, и я не успеваю сформулировать нужные вопросы. Каково положение этих русских писателей? Публикуют ли их? Как их читают? На что они живут? Ничего из этого так и не выяснится. Что-то типа глубокого разочарования витает над терпеливо переводимыми разговорами наших собеседников.