Молодой велосипедист на 17-скоростном велосипеде разрешает себя сфотографировать у подножия статуи. Мы продолжаем прогулку по пешеходной зоне.
Я бомбардирую вопросами свою новую сопровождающую: здоровье? пенсионеры? школа? Ответы с красноречивыми гримасами недовольства. Везде приватизации, бакшиш. Пенсионеры? В деревне у крестьян или ремесленников зарплата 2000 рублей (около 55 евро). У преподавателя — около 6000 рублей. Стоимость жизни описана в «Независимой газете» от 9 ноября 2010 года: «Обычная семья из четырех человек, живущая в Москве и годами записывающая свои расходы, потратила 900 рублей на фрукты в сентябре 2009 года и около 1400 рублей в сентябре 2010 года». Проживание? Трудно ответить, эти красивые здания ничего не значат.
Для молодых проблема еще серьезнее. Средняя стоимость аренды однокомнатной квартиры — 7000 рублей. Они не могут ее ни купить, ни снять. Их родители этого не знали. В большинстве случаев квартиру получали служебную, ее не нужно было искать, высказывает она мне так называемые идеологические сожаления о временах коммунизма (хотя я в этом не уверена). У молодежи проблема трудоустройства: из бывших республик СССР, ставших независимыми и вошедших в СНГ, приезжают много рабочих мигрантов. Например, в Екатеринбург рабочие прибывают из Туркменистана или Таджикистана. Она добавляет: с ними возникла и проблема наркотиков. Таким образом, в России тоже есть свои реальные или мнимые вопросы об «опасностях иммиграции»: слишком много иммигрантов опасных и коррумпированных. Отличие в том, что она их видит в масштабе одного пространства, Евразии, двух континентов без географических разрывов, тогда как нас отделяют моря и океаны от стран, которые мы некогда колонизовали. «Колонизация» произошла и в России, только не было никакой насильственной и кровавой деколонизации.
Вывод из вопросов и ответов. Школа? Демографический спад привел к закрытию множества школ. Сейчас ощущается подъем рождаемости, но для маленьких детей не хватает мест, только в частных школах, что очень дорого. Значит, они учатся читать и писать со своими бабушками и дедушками. И все равно, говорит наш гид, уровень образования падает. (Во всяком случае, в школах, которые я увижу, сохраняется тот стиль и содержание, которые у нас давно сметены временем.) Наша гид сама, будучи преподавателем французского языка и работая в университете, готовит теперь кадры для сети Auchan, распространенной в России, и зарабатывает в десятки раз больше.
И заключение: общая тревожность, экономический кризис, растущая доля брошенных детей.
Несмотря на все это, как же вокруг красиво и тепло, все, кажется, светятся радостью этого весеннего дня; мягкая и теплая погода, которая долго не продлится. С августа уже начнет холодать. Везде вдоль тротуаров торговое оживление, витрины, выставки товара прямо на улице — эти небольшие бронзовые скульптурки, которые так нравятся россиянам. Дети на них залезают и фотографируются (я, кстати, тоже). В дорогом бутике я покупаю фарфоровых кота и сову, D. F. - поросенка. В витрине успеваю рассмотреть алюминиевую сковородку за 6000 рублей. Месячная пенсия учителя.
К концу этого утомительного дня, в 17 часов, нас ждали в библиотеке «Читай-город» (в названии игра слов наподобие «Китай-город» в Москве, китайского квартала, расположенного у Красной площади напротив Кремля). Опять та же постыдная для нас реальность: наши русские друзья гораздо лучше знают французскую литературу, чем мы, за редким исключением, русскую. Тем не менее D. F. рассказывает, как он читал Толстого в 12 лет, а я о своем чтении «Преступления и наказания» в 14. Я вспоминаю во время рассказа, как в поисках следов Достоевского в Петербурге в окрестностях прежней Сенной площади, а ныне площади Мира я случайно зашла в один дом, где, наверное, и было совершено преступление. Там на втором этаже висели картины, как в пустой комнате, где одно время скрывался Раскольников. Я не знала, что об этом подумают наши слушатели, особенно молодые. И потом я была очень уставшей и взволнованной всеми образами, порожденными сегодняшней экскурсией по городу.
19 часов. Ужин в ресторане «Штолле». Пироги и пирожные. Исеть образует гладь, которая отражает пока еще яркий, но угасающий свет. Мы уже проконсультировались на одном известном сайте, работающем в автоматическом режиме, что «Исеть — это река, протекающая по Свердловской, Курганской и Тюменской областям России. Левый приток реки Тобол».
О, чудные языковые путешествия!
В 21 час с сумками на плечах мы направляемся к вокзалу. Издалека на перроне вагона нас жестами подзывают наши проводницы: «Ваш дом, ваш дом»! Что они делают, так долго ожидая нас вдалеке от своих семей? Я надеюсь, что им за это платят.
Мы бросаем книги, провизию, куртки, шарфы, подарки и всякого рода сувениры на наши полки, но еще не расходимся на ночь. Смеемся, кто-то поет, кто-то шутит, ходим из одного купе в другое. В дверь всовывается рука, предлагая стакан водки по кругу. У входа в вагон висит большой белый лист бумаги: каждый оставляет там свой комментарий или рисунок. N., президент союза издателей, написала на французском: «A la gare comme a la gare» («На вокзале как на вокзале»). Это мораль путешествия, которое нам навязывает свой распорядок и свои специфические ограничения, свой коллективный разум, свою регулярность, но также и нашу обязанность постоянно адаптироваться, легко переносить перегруженное расписание дня, мало спать и много ходить, слушать, смотреть, понимать, безропотно уходить на новые рандеву в течение 10–12 часов подряд… Но поезд — высшая за это награда. Чудесным образом он возит вас по миру, пока вы остаетесь неподвижны. Кроме того, постоянная смена часовых поясов (каждый день на час больше, всего девять) — это потеря привычной системы отсчета, которую я сначала радостно приветствовала, даже если говорят, что она может вас ввергнуть в страх и тревогу.
И все-таки нужно решиться пойти спать.
Четверг, 3 июняВ поезде на Новосибирск
Ночь в поезде. Сибирь, Сибирь! Стучат колеса. Каждый раз, когда я сегодня об этом думаю, я как будто бы вижу удаляющуюся в темноту маленькую золотую надпись, эти буквы «Сибирь», название реки или древнего ханства, которое сегодня является названием всей Сибири. Во сне мы оставили столицу Тобольск (Тюменский край) в трехстах километрах к северу. Отдаленность от Транссибирской магистрали помешала его развитию.
Утро в купе, дружеские приветствия (я не разбудила тебя вчера вечером? Нет, я даже не слышала, как ты вернулась). Счастье вновь увидеть эти бесконечные молчаливые равнины, березовые леса, быстро теряющиеся между деревьев дороги, эти загадочные следы человеческого присутствия: крышу шалаша, охотничьи заимки… Вдоль реки стоят цапли и расположено что-то вроде электростанции. Взгляд какую-то минуту скользит по ним, затем движение поезда все стирает, так как каждую секунду возникают новые композиции: болота, пруды, река, которую мы проезжаем по мосту, дребезжащему всем своим железом. Путь изгибается, поезд наклоняется, солнце проблескивает сквозь облака. Все говорят, что деревни заброшены, в них остались только старики. «Без детей, без пенсии ты умираешь». Мы еще не в самой глубинке Сибири… Частые остановки. На этой поезд на Таллинн на другой стороне пути и еще один «Сибиряк» с двуглавым орлом.
Поезда и еще поезда. Когда опускается вечер и мы продвигаемся дальше в неизвестные края, красный цвет заката, кажется, толкает нас вперед, и двойная вибрирующая гласная в слове «Сибирь» между гулкой «с» в начале и раскатистой «р» в конце гармонично сочетаются с монотонным стуком колес и короткими гудками на вокзалах, на которых мы не останавливаемся. Зов, ностальгия, печаль и вновь призыв — ничто не может остановить путь на восток.
7 часов 30 минут. Каждое утро мы встречаемся в коридоре с полотенцем на плече, зубной щеткой и бутылкой минеральной воды в руке. Затем время завтрака, и мы идем цепочкой через поезд в вагон-ресторан: блины, каша с маслом, апельсиновый сок и кофе. Затем в купе чай, галеты и изюм! Так как до вагона-ресторана, расположенного где-то посередине состава, добраться нелегко, мы часто ждем остановок, чтобы дойти до него по перрону. Действительно, довольно трудно пройти по поезду, так как вагоны соединены подвижными переходами, огороженными слева и справа цепями. Шум и пропасть немного пугают. И, кроме того, в этих битком набитых вагонах мы опасались задеть какую-то личную жизнь народа, вломиться в незнакомую нам обстановку. Однако мы никогда не сталкивались с признаками неприязни, скорее наоборот. На полках спят молодые, по-детски розовощекие солдаты, свесив головы и приоткрыв рты; их белые, босые, очень чистые ноги болтаются в пространстве. Иногда нужно приподнять чью-то ногу или убрать руку, чтобы освободить проход. Многие одеты в специальную удобную спортивную одежду, так как дорога занимает целую неделю: сегодня нигде в мире не ездят поездами на такие длинные расстояния. Жарко. Мужчины обнажены по пояс, женщины, не стесняясь, оголяют руки и ноги, время от времени работает вентиляция. Все едят, дети оставляют бутерброды, чтобы посмотреть на нас.
Затем, как только поезд останавливается, все выходят на перрон, чтобы побыть на солнце, размять ноги, купить булочки, сок, пиво, вяленую рыбу. Перрон — цветной, оживленный рынок на открытом воздухе. Слышатся крики: «Мороженое!» На шеях продавщиц, торгующих вразнос, складной прилавок. Кое-где стационарные киоски с газетами и игральными картами.
Все это создает атмосферу такой детской простоты и наивности, что и делает, наверное, Россию симпатичной и трогательной, как и наше путешествие через ее огромную территорию. В любой момент мы здесь можем заметить то, что осталось от прежних времен и прежнего образа жизни. И это в эпоху глобализации, где каждый, кто накопил немного денег и пользуется смартфоном последней модели, может принять непереносимо надменный, насмешливый, высокомерный вид превосходства… Естественно, время от времени появляется какой-нибудь толстый мужчина в трусах, который бросает на вас не слишком нежный взгляд, или продавщица с накрашенными глазами, которая протягивает вам сдачу с суровым видом. Или достаточно неприятная молодая пара, которая прогуливается в одежде на американский манер.