11 часов 30 минут: прибытие в Красноярск
Шестой этап нашего путешествия начиная с Москвы. Красноярск — это типичный город российского (колониального) присутствия: третий по величине город Сибири с 900 000 жителей, бывший казацкий острог, построенный на берегу Енисея в XVII веке против татар. Теперь это административный центр Красноярского края, простирающегося на 2 366 797 квадратных километров от монгольской границы до арктических морей. Название «Красноярск» он получил вместе со статусом города. Казаки под командованием Андрея Дубенского так назвали крепость, которую они построили, — Красный Яр…
Незадолго перед прибытием в Красноярск мое внимание привлекло большое заброшенное фабричное здание в стиле 1930-х годов с выбитыми стеклами. На верхней части стены надпись, которую я так и не смогла расшифровать, кроме восклицательного знака на конце. Что-то есть исторически печальное в этом смехотворном полустершемся восклицательном знаке.
На платформе шум, музыка, оживление, яркие цвета. Мы торопливо выгружаем наши дорожные сумки. Еще один из самых импозантных вокзалов. Их всего около девятисот вдоль Транссибирской магистрали, но только с десяток такого масштаба. На этот раз толстые, белые, мощные стены и зеленые или светло-бирюзовые крыши. На переднем плане небольшое здание с водруженным на него светло-зеленым куполом.
Изящная металлическая арматура поддерживает и обрамляет большие проемы. Нас ждет небольшой казацкий отряд, одетый в шкуры из белого меха: папахи, бурки и черкески, тоже белые с двумя нагрудными патронташами, снаряженными ружейными патронами. Аккордеонист. Молодые округлые девушки с хлебом-солью… За ними, навсегда обездвиженный на приподнятом цоколе, сверкающий свежей краской паровоз «Серго Орджоникидзе», наш постоянный попутчик от самого Екатеринбурга…
Пауза. Вступает аккордеон, затем подхватывает маленькая дудочка, на которой играет самый рослый казак. Начинается танец. Женские костюмы очень к лицу, особенно прически, украшенные жемчужными клипсами. Однако ткань платьев слишком блестит, — видимо, посредственного качества. Эти фольклорные представления, сегодня только туристическая экзотика, уже не такие достоверные, как в советские времена, когда стремились придать новой власти национальную и историческую глубину.
Здесь, на сибирской земле, казаки повсюду. Это слово символизирует само покорение и российское присутствие на этих землях… Но слова — весомый символ… Или это отпечаток со времен холодной войны и созданный ими чрезвычайно отрицательный образ СССР? Но это слово не вызывает во мне положительных эмоций. Может, это также из-за национальной памяти о кампании 1812 года и их лошадях, пьющих из фонтана на Елисейских полях? Один любопытный документ, обнаруженный в интернете, описывает, как в 1814 году казаки под командованием графа Чернышева, в 1812 году полномочного представителя Александра I при Наполеоне, столкнулись под Орлеаном с французскими кирасирами. В 1880 году Антуан-Жуль Дюмесниль, «сенатор и вице-президент Генеральной ассамблеи департамента Луаре», публикует статью в Pithiviers («Слоеный пирожок») под названием «Казаки в Гатинé в 1814 году». Он написал длинную поэму, продиктовав ее мадам Минен в возрасте 82 лет. «Вот она, песня войны», — пишет он, воодушевленный скорее богом Марсом, чем Аполлоном и музами. Я процитирую только одно четверостишие, посвященное сражению при Эйлау: «И эти „славные“ казаки, / Боясь оказаться в плену, / Кричали друг другу: „Давайте отступим, / Сейчас кирасиры придут“».
Казак, казак, казах: слова похожие, этимология пересекается, еще одно маленькое зернышко для пищи фантазии…
…А вообще, я плохо знаю историю. Я говорю себе это, стоя на платформе вокзала Красного Яра, откладывая на возвращение, уже в который раз, внести ясность в этот вопрос. Кто такие казаки? Их история будет долгой и захватывающей. Наемники из-под Киева, их разделяют на несколько групп: украинские казаки, которые, в свою очередь, делятся на зарегистрированных (записанных) и запорожских (за днепровскими порогами), и донские казаки… Это благодаря им веками после их подчинения центральной власти осуществлялась безопасность южных и восточных границ: от Кавказа и до Урала, русское присутствие и русский порядок. Во время второй чеченской войны в интервью международной прессе в 1997 году Юрий Чуреков в черной традиционной казацкой форме атамана об этом сказал: «Мы давно умеем наводить порядок на Северном Кавказе». И в заключение: «Нужно посылать в Чечню не российские формирования, а только казаков, настоящих профессионалов». Комментарии излишни…
Усмиренная дорога, которой мы направляемся во Владивосток, не всегда была такой. И намеки на это туристического ритуала совершенно непонятны неискушенному в глубинах истории… Это, однако, повод вернуться к Ермаку, которого я уже несколько раз кратко упоминала. В XVI веке, пишет Ярослав Лебединский в уже упомянутой статье, «казаки под предводительством славного Ермака в отместку предпринимают в 1582 году поход, оплаченный уральскими купцами-московитами, по покорению Сибири». Они захватывают Сибирь и вручают ее царю Ивану Грозному. «Они являются передовым ударным отрядом российской колонизации региона».
Казаки вовсе не мирные люди, и они не отнюдь не прекращают бунтовать до тех пор, пока Петр Великий не подчиняет их своей власти. Последние большие казацкие бунты, такие как восстание Пугачева на Урале в 1772–1774 годы, были безжалостно подавлены. «Казаки превращаются в военное сословие, члены которого за различные привилегии и ограниченную внутреннюю автономию должны были нести долгую военную службу, в основном в легкой кавалерии. Их нещадно использовали в войнах, и известно, какие жгучие и мучительные воспоминания оставили они у французских захватчиков в 1812 году!» (Ярослав Лебединский).
Подчиняющиеся центральной власти и тем не менее часто непокорные, приверженные своему образу жизни, своей «воинской демократии», своему диалекту, после 1917 года они смешались с Белой армией, несмотря на то что некоторая часть перешла на сторону красных, и затем были репрессированы Сталиным. В 1941 году некоторые примкнули к немецкой армии. Во времена расцвета Коммунистической партии Франции считалось плохим тоном слушать «Калинку» в исполнении хора донских казаков и хорошими тоном — в исполнении хора Красной армии… Не удивительно, что после 1991 года они захотели возродить свою культуру и традиции. Все это история, живая, обжигающая, часто непостижимая: «Наше прошлое непредсказуемо», — говорится в одной советской шутке. И это также верно, его нужно без конца переписывать и без конца пересматривать свои собственные суждения.
12 часов. Гостиница «Октябрьская». (Октябрь у русских как число 89 у французов, эквивалент революции). Прекрасная гостиница, как и в целом, весь город, создающий впечатление процветающего. Повсюду ухоженные лужайки, обрамленные каменным бордюром. Молодые деревца, терновник, вишня, акация — все уже расцвело. Перед нами здание двадцатых годов, дворец правосудия (попросту суд) Красноярского края и статуя в стиле ар-деко, тоже правосудие с весами в руках. Окружена фонтаном с короткими струйками воды. Все эти украшательства стали возможными благодаря Петру Пимачеву, мэру города, избранному в 1996 году. Это то, что вместе с прекрасными площадями и маленькими кафешками вдохновило корреспондента «Вашингтон Пост» написать, что уличная жизнь «кажется более итальянской, чем русской». Исторический центр повсюду отреставрирован, и некоторые даже упрекают мэра за излишнее его обновление в ущерб старым деревянным домам…
Погода после нашего приезда испортилась, стало холодно и пошел дождь. Завтра нас ждет очень насыщенный день, и я чувствую огромную усталость и непреодолимое желание пропустить все мои обязанности, которым я добровольно подчинялась целую неделю, да еще в каком ритме! И потом, мне нужно найти подходящую сумку, чтобы складывать все подарки, которые нам дарят: книги по искусству, романы, подписанные самими авторами. И вот в 14 часов после обеда я прошу молодого университетского преподавателя стать моим проводником на вторую половину дня. Он преподает и где-то еще работает, я толком не поняла где. Частные уроки? Туризм? Переводы? Он соглашается, и мы отправляемся. Он «счастлив попрактиковаться со мной во французском». У него машина (японская с правосторонним рулем): меня зовут Сергей, говорит он. Вскоре я называю его Сережей. Еще больше похолодало, опять немного зимы и дождя, несмотря на цветение фруктовых деревьев на бульварах и тюльпаны на газонах.
Маленькое недоразумение: Сергей считает, что я ищу красивую сумку, и привозит меня в бутик Гуччи, где они продаются по 500 долларов. Я объясняю: нет, мне нужна большая и прочная сумка, чтобы сложить туда много книг, такую пластичную шотландскую сумку, которыми пользуются рабочие-мигранты. «Я понял!» — говорит он, и вот мы оказываемся на рынке «Содружество». Мне даже не нужно в него углубляться, чтобы найти то, что я ищу. Тут же на лотке у пожилой женщины довольно бедного вида я покупаю ее за 40 рублей (около 1 евро). Продавцов на рядах больше, чем покупателей, и повсюду в основном куртки, брюки, рубашки китайского производства. Все, что здесь есть, можно найти на рынках Парижа. Все это сейчас привозится из Пекина. Его мать, говорит Сережа, будучи в отпуске в Испании, не смогла ему ничего привезти: и там те же посредственного качества китайские вещи, что и здесь на рынке «Содружество». Поскольку сейчас Россия является новым многообещающим рынком, то конкуренция между Китаем и Японией складывается в пользу последней, продукция которой лучшего качества… Но здесь все китайское и только китайское.
Полная женщина монгольского типа, улыбаясь всеми своими (золотыми) зубами, хочет показать мне свой ларек; на ней поверх цветастого пуловера и цветастой юбки надета полосатая полярная куртка. Я спешу купить такую же, она кажется мне теплой. И в самом деле, она мне очень пригодится на следующий день в ущельях Енисея и еще через несколько дней на озере Байкал.