…Возвращение в центр города: тающий снег, дождь, холодно. Вдалеке на холме небольшая церковь, в которой я так и не побываю… Тем хуже, я останусь в отеле до ужина, буду читать, просматривать свои записи, может, посплю, у меня нет никакого желания что-либо осматривать. Мне хочется примирить два противоположных чувства, возникающих во время этого путешествия. Одно — счастливое, лелеемое, переполняющее. А другое — более мрачное, тревожное и беспокоящее. Во время каждого посещения это повторяется: сначала радость открытия, легкое чувство потерянности в новой, непривычной обстановке, ощущение отпуска. Ноги еще дрожат от вибрации поезда, в голове еще слышен стук колес. Только что пересекли широкую реку по огромному железному мосту, и вот вокзал со своим гулом и красивыми зданиями. Деревянные двухэтажные дома середины XX века такие же, как и в Нижнем Новгороде… Но очень быстро возникает другое ощущение и возвращает меня в прошлое, на задворки истории… Откуда же эта необычная тревога, покидающая меня только в моменты любования весной, стирающая все и возрождающая какую-то неосознанную доверчивость? Которая, впрочем, быстро проходит. Периодически меня мучает беспокойство: что я вижу и что я понимаю? Я напрасно стараюсь ни на мгновение не терять внимания, но все мимолетом, надолго нигде не задерживаясь; и вот уже нужно вновь садиться в поезд и переводить время на час вперед…
То же самое в поезде: я отдаюсь монотонному покачиванию вагонов на рельсах, движению, которое уносит все — деревни, горизонт — в бесконечную, непрерывную и бурлящую бездну прошлого, воспоминаний, будущего… Бесконечные города, качающиеся мосты над реками, леса, деревни из рассказов Лескова и новелл Чехова, красота голосов, песен и русского языка и эта торжествующая везде весна!
А затем вновь возвращается ощущение, доводящее меня до слез: мне не говорят всего, что-то скрывают, я ничего не знаю; то, что я вижу, ничего не значит.
Название города Минусинск, например, я узнала спустя несколько месяцев после возвращения. Кто мне о нем сказал? Никто; даже не сказали об археологических раскопках и поселениях доисторических обитателей Сибири, датированных 1000 годом до нашей эры, обнаруженных там. Этот город расположен всего в 200 или 300 километрах от Красноярска, что, я повторюсь, ничто для Сибири. Ленин был там в ссылке в 1897–1900 годах. Но кто мне расскажет о том, что там произошло в 1920 году? Никто. Однако этот город, расположенный у слияния рек Минуса и Енисей, был театром ужасных событий в противостоянии большевиков и белых. Геолог Оссендовский рассказывает об этом в своей книге «Звери, люди и боги». У меня была эта книга с собой, но не было времени ее открыть. Вот что я обнаружила в ней после своего возвращения. Покинув Красноярск, Оссендовский следует вдоль Енисея в самый разгар таяния льда. Он пишет: «Наблюдая это невероятное отступление льдов, я остолбенел от страха и ужаса перед чудовищной картиной останков, которые принес Енисей своим очередным ежегодным ледоходом: это были тела казненных контрреволюционеров, офицеров, солдат и казаков бывшей армии правителя всей антибольшевистской России адмирала Колчака». Это только один пример из тысячи: в течение всего моего путешествия я не могла избавиться от ощущения, часто подтверждаемого, что тебя просто дурят тем, что говорят, и дурят тем, что не говорят…
…В течение всей второй половины дня я одна у себя в гостинице, вдали от группы и беспечных искушений компании. Я собираюсь, я концентрируюсь на своих предчувствиях и ожиданиях, обещая себе наконец в них разобраться. Ведь вся история страны состоит из истории региона, города, человека. В Красноярске, а тем более в Екатеринбурге я убедилась, что это искусственно созданные города в интересах центральной власти (и это продолжается до сих пор: и город, и край обеспечиваются дотированными авиарейсами, чтобы способствовать продвижению на восток). Неумолимая логика принимается за дело с той поры, как за Уралом на берегу великой реки возникает казацкий острог. Именно по этой логике в 1825 году город, расположенный в 5000 километрах от Санкт-Петербурга, принимает восемь декабристов. По этой логике развития российского Востока между 1893–1896 годами строится самый длинный в ту эпоху железнодорожный мост с полигональной арматурной сеткой (я очень продвинулась в этом вопросе!). И в сталинскую эпоху это крупный центр ГУЛАГа. (Самым протяженным лагерем был Краслаг, или красноярский исправительно-трудовой лагерь (1938–1960 годы), состоящий из двух частей в Канске и Решетах.) И наконец, до 1991 года, как и Енисей, это закрытый для иностранцев город, так как его экономика теснейшим образом связана с военно-промышленным комплексом.
Одна статья в «Экспрессе» (сентябрь 1993 года) сообщает, что в «нескольких километрах ниже по течению была построена сверхсекретная радарная станция, так же как и под землей возник целый город с ласковым названием Красноярск-26, который стал самым мощным в мире производителем плутония и новейших вооружений».
По этой логике в эти часы покоя и тишины я догадываюсь обо всем только по каким-то крупицам. Она полностью опустошает меня, и чтобы успокоить тревогу в момент размышлений, в которые я погрузилась, включаю телевизор. Один из федеральных каналов передает документальные кадры времен Великой Отечественной войны. Я мало что понимаю, кроме нескольких слов, которые мне легче написать, чем произнести: победа, герои. (В русском языке нет звука «h», откуда и известная, как говорили раньше, крестовая гамма четырех Г: Гиммлер, Геринг, Геббельс, Гитлер.)
Я опять вижу улицы Москвы, где А. V. мне об этом рассказывал. Мне кажется, что это была улица Энгельса, но вдруг я замечаю, что я ее перепутала с одной тогдашней Ленинградской улицей перед моей гостиницей, где покончил с собой Есенин, гостиницей «Англетер», объединенной с отелем «Астория», где Гитлер планировал организовать банкет победы, который так никогда и не состоялся. (Каждое путешествие переполняет и смывает предыдущее, но эта путаница мне не мешает получить правдивое и точное ощущение того, что для меня есть Россия: то, что можно описывать без конца всю свою жизнь.)
Телевизионные кадры, особенно парад победы, меня волнуют. Я совсем забыла о том политическом контексте, который ему придают нынешние российские власти. Истина такова, что Советский Союз пожертвовал для победы в этой войне миллионы жизней своих людей. Герои вернулись домой в свои деревни и города. Красивые лица, красивые густые волосы. Парады, ордена, все трогает до слез. И песни, эти прекрасные солдатские песни, которые совсем не похожи на военные и воинственные, а совсем наоборот, в них все то человеческое, что остается в солдате в ярости и бешенстве бесчеловечной войны.
Я не понимаю слов, но мне вдруг вспоминается анекдот из книги Орландо Фиже «Стукачи», посвященной тем, кто по очереди становились пособниками и жертвами режима. Писатель Константин Симонов в 1942 году был, как и Василий Гроссман, фронтовым корреспондентом газеты «Красная звезда». Будучи женатым, Симонов влюбился в актрису Серову, которая сама была любовницей маршала Рокоссовского; их тогда называли СССР: «Союз Серовой, Симонова, Рокоссовского». С фронта Симонов пишет ей стихотворение: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди», которое он читает на публике. Солдаты учат его наизусть, цитируют в письмах, которые пишут своим, надписывают на танках и на татуировках на руках. Как и «Синенький платочек», эта песня сопровождала красноармейцев, воскрешая разлуку, ревность, страх быть забытым и замененным с точки зрения не только солдата, но и невесты, жены:
«Порой ночной
мы распрощались с тобой…
Письма твои получая,
слышу я голос родной.
Нет больше ночек,
где ты платочек —
милый, желанный, родной?»
В 1941 году во время немецкого вторжения положение было чрезвычайно трудное. Неподготовленность к войне стоила дорого. Сталин расстрелял большинство высших офицеров (десять маршалов из двенадцати) и игнорировал доклады о готовящемся нападении Гитлера, которые получал от разведки. И затем его полная перемена, приказ: «Ни шагу назад»! В этом всеобщем порыве песня, музыка сыграют свою роль, но не так, как в случае массового движения времен гражданской войны или первых пятилеток «строительства коммунизма», а в этот раз в самом интимном и чувствительном личном человеческом опыте войны, ежедневных страданий, смерти на фронте.
…Я так и не вышла из гостиницы этим вечером 5 июня 2010 года. Но когда перед ужином я присоединяюсь к группе в холле первого этажа, я уже начинаю видеть все более ясно, лучше понимать смысл нашего путешествия и содержание моего репортажа о нем. Перед тем как сесть за стол у входа в ресторан «Кабинет», надо мной подтрунивают по поводу моего отсутствия после обеда. Я вовсе не хочу объяснять истинную причину этого и начинаю фотографировать какие-то старые фотографии, висящие на стенах холла.
Воскресенье, 6 июня: Красноярск, продолжение
В 9 часов перед гостиницей нас уже ожидает автобус: «Агафья, Даниель едет!» — раскатывается по перрону радостный голос. Я знаю, что если мы поедем к ущельям Енисея, то окажемся в километрах в 250 от затерянного в тайге уголка, где до сих пор живет единственная, кто выжил из всей семьи. С тех пор как я прочла книгу Василия Пескова «Таежный тупик» более пятнадцати лет назад, я не прекращала о ней думать, и более чем когда-либо, готовясь к этому путешествию. О ночах, которые она проводила по пояс в реке, расставляя сети, о ее ските, избе, полной куриного помета, о ее козочке, толстых псалтырях на старославянском, о ее детских рисунках, подписанных «петух», «собака», «рыба». Иногда, проснувшись среди ночи, она наблюдала над собой звездопад. Это не Дева Мария, не ее святые, а первые ступени ракет, стартовавших с Байконура, несколько южнее отсюда. При крушении вертолета в 2002 году недалеко от нее погиб генерал Лебедь при сомнительных обстоятельствах… «Крушение произошло утром недалеко от Абакана, города, расположенного в 3400 километрах к востоку от Москвы и в 300 километрах к югу от Красноярска, столицы края» по информации агентства «Новости». Если бы даже она об этом знала, ей от этого было бы ни холодно, ни жарко: она жила в эпоху Петра Великого, хотя и ездила на поезде и однажды даже летала на самолете. В ней не было ни малейшего страха; в окружении своих мешков с кедровыми орешками она все время только молилась.