Оставим это, если можно, хотя бы на время, русскую революцию, французскую революцию и не будем больше возвращаться к вопросу об их связи. Он проливает свет на обоих, но так и не разгадывает загадку ни одного, ни второго… Возвратимся на иркутскую улицу, к ее июньскому свету и пыльце деревьев и цветов…
14 часов 30 минут. Опять небольшая группа, выбравшая посещение университета, опаздывает. И, как назло, я теряю шариковую ручку. Я задерживаюсь у входа возле киоска, чтобы купить другую. И вдруг я еще больше опаздываю, так как теряюсь в этих гулких вестибюлях. Я поднимаюсь и спускаюсь по лестницам, пока не слышу сверху голос: «Сюда! Сюда!» И вот, наконец, я в большой аудитории, где нас ждут. Студенты все уже здесь сидят длинными терпеливыми рядами. Но что я им скажу? С чего начать? Как не скатиться на банальности, бесполезные общие места? Нужно не спешить, поговорить с каждым с глазу на глаз, выслушать их, дать им почитать, почитать им — все слишком быстро. Их взгляды обращены к нам, благожелательные, немного равнодушные, в то время как через широкие оконные проемы видно, что самое важное происходит на улице: весна. В запахе сирени, волнующем, мимолетном, настойчивом, восторженном — самые красивые привои сирени были получены как раз в России: «красавица Москвы» (бледно-голубая), «знамя Ленина» (темно-красная)…
Чего они от нас ждут, эти юноши и девушки? Как сделать, чтобы эта встреча не стала для них простым нарушением расписания занятий? («На завтра? Нет, ничего не нужно готовить. Преподаватель сказал, что будет встреча с французскими писателями. Какие вопросы ты хочешь, чтобы я им задал?») А может, я глубоко ошибаюсь? Наоборот. Может, какая-нибудь из наших ремарок пробудит в них идею, которую они никогда не встречали в литературе. Может, некоторым из них писатель представится безобидным, симпатичным, немного навязчивым, который хочет суть вещей воплотить в форму фразы, желает, чтобы «все это» (мир, жизнь, уходящее время, чувства, людей) не существовало напрасно, не потерялось навсегда… Разве им об этом говорят перед чтением Лермонтова или Виктора Гюго? Разве говорят об этом с учениками, с французскими студентами?
17 часов. Несколько в стороне на красивой тихой улочке дом Волконского, музей декабристов… Красивый просторный дом с серо-голубым фасадом, украшенным рамками из слоновой кости… Два закрытых балкона выступают на улицу. Таким, каким мы видим его сегодня, он кажется вышедшим из другой эпохи и другого времени: из Петербурга XIX века, города скорее европейского, чем русского. Построенный в 1839 году за городской чертой в деревне Урик, в 1846 дом был перевезен в Иркутск. Его ухоженный вид стирает глубину невероятных страданий, которыми в предыдущие годы была отмечена жизнь выселенных семей — Трубецких и Волконских. То, что мы видим здесь, относится ко времени, когда их положение улучшилось, и оно улучшится еще больше после амнистии 1856 года, последовавшей после смерти Николая I. Впрочем, мы плохо можем представить, каким был Иркутск в 1840 году и какое невероятное расстояние — 6000 километров! — отделяло его от Петербурга и от жизни этих аристократических семей до катастрофы 1825 года.
Я много фотографирую в салонах на первом этаже — свет, приглушенный гардинами с тяжелыми занавесками, красивые ткани, маленькие рамки на стенах. Свет попадает и настойчиво задерживается на сверкающем углу секретера. Это атмосфера парижского салона у Малибран или салона Жорж Санд в Ноане… В другой комнате пианино, диван, чуть дальше зимний сад, растения и везде книги, портреты и партитуры. Забывается холод и ссылка…
А затем вдруг шок. Всплывает действительность. На стене портрет женщины, которая отводит взгляд. У нее впалое лицо, удрученное выражение, круги под глазами. Это княгиня Волконская. В то время ей было сорок пять лет. Изнуренная и разбитая тяжестью путешествия и первыми условиями своего пребывания в восточной Сибири, особенно холодом, ужасными сибирскими морозами, от которых она так страдала. Она умерла немного спустя.
Все сказано: есть что-то обманчивое в роскоши (относительной) этого красивого дома. В 1846 году Волконским разрешили перевезти его в Иркутск. Часть их имущества была им возвращена, они вновь обрели почти нормальную жизнь, но им было предписано оставаться в этой резиденции. Они объединили вокруг себя других ссыльных, среди которых были поляки — двадцать тысяч было выслано в Сибирь до 1863 года за участие в национально-освободительном движении или за Варшавское восстание 1831 года, потопленное в крови. «Finis Polonae?» Нет. Польша продолжала жить на тысячах километров… Поляки построили католическую церковь в Иркутске… Все эти эмигранты объединяются, беседуют, читают, музицируют, создают в этой глуши рафинированную атмосферу высокой культуры и искусства. Эти поляки и обучали французскому языку детей Волконских.
Символ русского деспотизма, преждевременного либерализма русской элиты — история декабристов осталась в памяти русских, и она продолжает волновать. Особенно незабываемый пример женщин, которые, будучи не только замужем, но и просто помолвлены, последовали за своими приговоренными любимыми в ссылку. Это уникальное событие в истории России, и еще долго оно будет привлекать внимание потомков. Благородное и плохо подготовленное, отмеченное непростительными колебаниями и нерешительностью, восстание русских дворян с самого начала было обречено на неудачу из-за огромной пропасти, которая отделяла этих мечтателей от реальной жизни народа.
После смерти царя Александра I 14 декабря 1825 года небольшое число молодых аристократов собралось на сенатской площади Санкт-Петербурга, чтобы поднять гарнизон. Отсюда и название «декабристы», которое дали восставшим. По выражению Пушкина, заговор родился «между стаканом бордо и бокалом шампанского» (он также почтит их память своим стихотворением: Не пропадет ваш скорбный труд и дум высокое стремленье…).
Страстные, великодушные идеалисты, иногда наивные, эти молодые дворяне, члены тайных обществ или франко-масоны, посещали свободомыслящие круги во время кампании 1814 года во Франции. Это был момент, когда Россия была предметом всеобщего восхищения: мадам де Сталь занялась русским языком. Она употребляет два десятка русских слов в своих книгах: господарь, царь, казак, поп, водка, изба, копейка… Эти молодые аристократы привезли из Франции не только французский язык, на котором они уже говорили, но и ненависть к деспотизму и рабству. Их цель окрепла, несмотря на то, что для ее достижения отсутствовали средства: речь шла о свержении абсолютной монархии путем вооруженного восстания, провозглашении республики, об отмене крепостного права, установлении демократических свобод, в том числе свободы слова. Плохо подготовленное восстание терпит крах. Среди заговорщиков существовали большие разногласия, особенно между Южным тайным обществом, одной из первых русских тайных организаций, в которую входил впоследствии повешенный Павел Пестель, и северным обществом Муравьева, Рыкова, Трубецкого, которые предадут в день восстания и которые тем не менее будут приговорены к казни, замененной потом на ссылку. Бакунин приветствует Пестеля в своем письме Герцену в 1866 году: «Пестель смело призвал к уничтожению самой империи, к свободной федерации живущих в ней народов и к социальной революции». Поднятые солдаты не оправдали возлагаемых на них ожиданий. Не зная слова «конституция», они единодушно считали ее женой великого князя Константина, законного наследника трона, от которого он отказался… Пришедший парламентером губернатор города был убит, и великий князь Николай дал приказ стрелять.
Репрессии будут ужасными: три тысячи арестованных, пятеро повешенных — для этого нужно будет узаконить смертную казнь. Повешены будут Пестель, Рылеев, Муравьев-Апостол, Каховский и Бестужев-Рюмин… 121 человек будет приговорен к депортации на каторгу или ссылку в Сибирь. В самых худших условиях: в цепях в течение трех лет (Анненков скажет, что это то же самое, как быть брошенным живым в могилу) и в заточении в течение девяти лет. Лишенные имущества и даже имени, декабристы полностью лишались гражданских прав: теряли свой гражданский и юридический статус, их жены объявлялись вдовами и могли вновь вступать в брак. Если у них будут дети, они будут считаться незаконнорожденными. Большое количество декабристов вскоре умерли или сошли с ума. Другие обосновались в Омске, Красноярске или Иркутске. Их помиловали только по случаю коронования царя Александра II в 1856 году.
Консерватизм, страсть к власти, порядку и военной дисциплине, безжалостная цензура, опирающаяся на грозную полицию: начавшись жестоким подавлением движения декабристов, царствование Николая I на долгие годы сделает слово «Россия» синонимом самодержавия, «восточного» деспотизма — снова этот образ России «азиатской». «Он хотел бы пользоваться всеми преимуществами европейской цивилизации, не отказываясь ничуть от своей необъятной азиатской власти», — пишет князь Долгоруков в своей книге «Правда о России». Умирая, он говорит своему сыну, будущему Александру II: «Все держи в руках», будучи сам противником крепостного права. Но не по причинам юридическим или гуманитарным, а потому, что сам прекрасно понимал, какой это тормоз экономического развития России… Чтобы царствовать над всем, в 1831 году он топит в крови Варшавское восстание, город отдается на разграбление. Николай I становится чудовищем Европы, «жандармом». Десять тысяч поляков эмигрируют во Францию. «Польское дело — это наше дело», — заявляет генерал Лафайет. Назавтра после восстания одна фраза повергла всех в ужас. Отвечая на вопросы сената, министр иностранных дел генерал Бастьян Себастиани сказал: «В Варшаве покой и порядок». Правда, он сказал «спокойствие», но от этого не легче. Париж воспламеняется страстью к Польше и несколькими годами позднее курсами Адама Мицкевича в Коллеж де Франс.
Мечта декабристов и их несчастная судьба, жестокость их приговоров оставили значительный след в России на протяжении почти целого века. Спустя десять лет в память о них собралась группа Петрашевского — в 1849 году именно за посещение этого кружка Достоевский после ложной казни был сослан в Сибирь на десять лет, сн