этом небольшой роман. Но я ничего не слышала о подобной посмертной консервации… Разве когда облик ламы сохраняется таким, каким был при жизни, он выглядит так отталкивающе на цветном фотоснимке: круглый, одутловатый, более желтый, чем того требует его генотип, похожий на большое яйцо всмятку, слегка приплюснутое спереди?
Оставим загадку Иволгинска, хорошее название (классическое) для детективного романа, и воротимся к вопросам сегодняшнего дня, более насущным и политическим. Действительно, через двадцать лет после падения СССР (двадцать лет в декабре 2011 года) много говорится о «новой терпимости» и «возрождении бурятской культуры». То же и в Туве в Средней Сибири или в Калмыкии к западу от Урала. (Ленин имел калмыцкие корни по линии родителей своего отца, что видно по чертам его лица, тщательно выделяемым скульпторами на его бюстах и статуях). Буряты — единственный в России народ, исповедующий буддизм. Другая часть бурятов придерживается шаманских верований. Обе религии находятся в «хорошей форме», по словам нашего гида: «процветающий» буддизм и «вечно живой» шаманизм.
Живой и вновь утвердившийся. Я записываю (неправильно и, более того, так, что сама не могу потом прочесть, автобус чудовищно трясет) имя Роберты Амайон, большого знатока шаманизма. В одной из своих статей, опубликованных в журнале «Диоген» в 2012 году, которую я изучила внимательно и с большим интересом, можно прочесть несколько ее очень оригинальных замечаний: то, что падение СССР открыло перед бурятами «невообразимый» простор для раскрепощения. Возвращение их идентичности и прошлого через историю эпического воина Гэсэра, распространенную в Монголии и Тибете. Впервые большое празднование в его честь состоялось в Улан-Удэ в июле 1995 года. Был создан природный заповедник, храмы и святилища, и его тысячелетие отпраздновали в 1999 году. По этому случаю даже местной водке дали название Гэссэр… Речь идет, говорит Роберта Амайон, о «мессианском ожидании» в духе Гершэма Шолема, «обращение к идеализированному прошлому, чтобы представить себе идеализированное будущее». Не воинствующие и политические требования. Это хорошая новость. Меня бы удивило, если бы это обернулось терроризмом или камикадзе, опоясанными взрывчаткой… На выезде со стоянки автобусов, откуда открывается вид на Монгольские горы, я покупаю себе на этот раз кожаные на меху кофту, варежки и туфли без задника.
12 часов. Посещение деревни староверов, в которой мы должны обедать, будет единственным туристическим отклонением в строгой программе нашего путешествия… Но как без этого? Туризм очень часто — единственный источник существования бедных стран, которые, не колеблясь, предоставляют свои исторические места на торг, на инсценировку. Все превращается в огромный тематический парк, где все жители сами претендуют на реконструкцию прошлого. Костюмы, песни, танцы, блюда фольклорные и гастрономические… Кажется, что при условии наличия приличной суммы можно было бы даже провести ночь в камере ГУЛАГа на большом сибирском севере…
То, что нас ждало в деревне староверов Тарбагатай, было совершенно безобидно. Мы останавливаемся на обочине дороги, вокруг грандиозный пейзаж, в чистом поле нам приготовлены напитки. Сначала я удивляюсь, но затем моя бдительность уступает красоте места. Потом какой-то мужчина в национальном костюме, красной русской косоворотке из скверного нейлона садится к нам в автобус. Он громким голосом рассказывает о ссылке староверов в эти места, гид переводит.
Дорога поворачивает, пустыня, крутой спуск, въезжаем в долину, и вдруг возникает деревня: в ее виде — простые одноэтажные домики, вытянувшиеся вдоль улицы, маленькая белая церквушка в глубине холмистой и совершенно пустынной степи — есть что-то захватывающее. Если бы повсюду вокруг не было машин и антенн, можно было бы подумать, что мы вернулись во времена первых поселенцев-староверов в районе Абакана. Я уже говорила, что не определяла значение раскола в российской истории, но теперь вижу, что староверы нам встречались повсеместно на нашем пути: богатые московские купцы, как Савва Морозов, экстравагантным испано-мавританским дворцом которого у меня не было времени вновь полюбоваться, уральские промышленники, парадоксальным образом связанные с большевиками в истории казни царя. И с другой стороны лестницы скит в глухой тайге, где сорок лет, абсолютно отрезанная от мира, прожила семья Агафьи.
Деревня Тарбагатай основана в 1765 году. Ее населяют потомки тысяч староверов, высланных в Сибирь Екатериной II. Около восьми тысяч из них обосновались в этом регионе, оставленном даже местным туземным населением, с единственным багажом — железным плугом. Среди враждебных народов и племен они смогли выжить и преуспеть. Сейчас они законные граждане страны, которая была им чужой.
Наш автобус останавливается перед несколькими избами, декорированными под старину. Мы заходим. Сам дворик сильно раскрашен, петухи, кружева цветов в ярко-красном и зеленом цвете — все слишком отдает фольклором. Но мы так прекрасно настроены! Все одеты по-старорусски, женщины, молодые и пожилые, мужчины, молодые парни. В центре двора колодец, и опять живопись на деревянных стенках. Обед нас поджидает в большом зале с деревянными лавками, блюда изысканные, даже водка… Немного позже и недолго думая D. F. и я приняли участие в шутливой свадьбе, смешной и веселой пародии, за что мне в следующие несколько часов было немного стыдно. Это в первый и, я надеюсь, в последний раз я поддалась на обычный туристический кич под старину. Мы смело вступили в игру, D. F. в ярко-красной рубахе и я, притворяясь скромной девицей. «Мать! Я боюсь!» И одна женщина притворно меня ободряет. Несколько танцев, конец действия, и я с облегчением избавляюсь от цветастого сарафана и «ребенка» в довольно темных тонах (завернутого в каштановую шаль), которого я тайком родила под веселый хохот, в то время как W. N.’S. требовал открыть тайну отцовства.
Центральная улица деревни прямая и унылая. Немного сжимает сердце, когда думаешь о зимних месяцах, когда ее покрывает снег, ночь и туман… Мы поднимаемся к этнографическому музею. Рядом с ним церковь, в которую я не захожу. Мне бы хотелось лично поговорить с нашим гидом. Меня занимает то, что мне говорят случайно в спешке на наших остановках. Так, в Красноярске одна женщина, хотя я у нее ничего не спрашивала, сказала: «Мне было шестнадцать лет, когда умер Сталин. И я очень хорошо помню, что мы с матерью были просто оглушены! Как! Было столько ужасов, а мы о них ничего не знали!» Это совершенно неправдоподобно, говорю я нашей сопровождающей, которая живо реагирует: конечно, это неправда, конечно, это невозможно! Знали все! Она сама и более молодые. А ее дедушка исчез в 1937 году.
Небольшое разочарование: музей только о староверах, нет ничего о местном населении, бурятах или монголах. Экспонаты невероятно разнообразны с точки зрения использованных материалов: кованая сталь, дерево, плетеная березовая кора. Изобретательные технические приспособления: утюг, хитроумная мельница для измельчения кедровых орехов. Но многие инструменты, истершиеся и грубые, кажутся также неудобными, трудными в изготовлении и даже опасными. Ими можно прищемить палец или даже поломать руку. Никаких самогонных аппаратов: алкоголь староверам был категорически запрещен.
По дороге уставшая, с достаточно противоречивыми чувствами от участия в недавней комедии, я засыпаю глубоким сном. Когда я просыпаюсь, мне уже гораздо лучше. Я тихо напеваю себе считалочку собственного сочинения о том, как жалуется маленький монгол, укушенный насекомым. (Во время путешествия я не перестаю сочинять абсурдные стишки.)
19 часов. Быстро приведя себя в порядок и освежившись в гостинице, мы собираемся в вестибюле. F. F., D. Е, Н. N. и я решаем пропустить ужин, чтобы прогуляться по городу. Погода чудная: тепло, светло, ночь еще далека. Даже не взглянув на Большую Голову, мы проходим под аркой Николая II. Город постепенно спускается к приятной пешеходной зоне с магазинами и террасами кафе. Какой-то тип усаживается за наш столик. О лучшем я и не мечтала, это будет прекрасная возможность пообщаться с представителем местного населения, что мы и пытаемся сделать с помощью Н. N. Однако по нему видно, что он не в своей тарелке, и нам в конце концов с трудом удается от него отделаться. Чего он хочет? Чтобы мы оплатили ему выпивку? Или чтобы мы нашли ему женщину? (Он бросал настойчивые взгляды на всех проходящих мимо дам.) Подобный случай был у нас в поезде несколько дней назад с одним молодым человеком. Мы возвращались из вагона-ресторана. Со своей полки он сделал нам знак присесть рядом. Он сидел, склонившись вперед, руки между коленями и рассказывал нам, что он молдаванин и едет во Владивосток искать своего брата, которого не видел пятнадцать лет. Затем Н. N. переводит, что «он хочет женщину». Когда назавтра мы вновь проходим мимо, он опять подает нам знак. Но, к сожалению, мы не располагаем женщинами.
В который раз мы с Н. N. начинаем разговор о России как о продолжении Европы, и вновь эта мысль ввергает меня в какую-то смутную, тревожную радость… Везде, значит, Европа завоевательница, колонизатор, цивилизатор. Кроме нескольких часов в Иволгинске, мы ее так и не покидали. Мы не можем покинуть Европу, поезд толкает ее перед собой в своем медленном и упрямом продвижении на восток. Меня беспокоит, что я испытываю от этого своего рода удовлетворение. Разве я в поезде не для того, чтобы погрузиться в старые этноцентрические предрассудки, делающие Европу прообразом и эталоном цивилизации? Согласно Гусерлю и Хайдеггеру это что-то «над Востоком и Западом» и что проходит через «Европейское». Наверное, ни один европеец не в состоянии полностью этого избежать, даже если это исправляется путешествиями, знакомством с другими народами и строгим самоанализом. И, кроме того, хорошо это или плохо, но это просто правда: Россия — это продолжение Европы, простирающееся далеко за пределы ее родной земли… «Европа», и это очевидно, существует и за ее историческими и географическими границами. Это определенная манера закладывать и строить города, поручать им заботу об обустройстве и привитии культуры в сельской местности, это традиции свободного и мирного соперничества идей, верований и образов жизни. Это высокое и почетное место, отведенное книгам и культуре. Это рывок после вековой борьбы из ярма абсолютизма и религиозного владычества. И ее противоположность — надменное высокомерие считать себя центром Вселенной и пытаться силой убедить в этом всех остальных.