Я сделала полукруг перед тем, как войти в круглое отверстие, слишком узкое для такого клаустрофоба, как я. Я жду остальных и роюсь в это время в коробке, где стоят в беспорядке оплетенные бутылки с узким горлышком, морские четвертушки советской эпохи с именем Ленина и большими красными звездами… И последний памятник на пристани — это барельеф во славу бойцам Великой Отечественной войны, солдатам и матросам: в рывке напряженные мышцы груди, красивые просветленные лица, вырубленные в камне плашмя в стиле конструктивизма.
В маленькой церкви, где мы долго не задерживались, бочка со святой водой была такой же формы и размера, как и те, в которых на каждом углу торгуют квасом. Несколько позже вычурная неровность береговой линии залива, открывшаяся с крепости, вновь оживила мое сожаление о том, что путешествие закончилось и я больше не побываю в узких залах довольно скучных музеев, где рядами выставлены оранжевые бюсты Ленина из неопределенного материала.
Обед. И в 15 часов 30 минут встреча в библиотеке имени Муравьева-Амурского. История колонизации нас опять не оставляет ни на минуту: Николай Муравьев-Амурский — великий «объединитель русских земель» (которого упоминал Медведев во время своего визита в июне 2010 года), вдохновитель экспансии на Дальний Восток, но репрессированный в 1831 году в ходе польского восстания. (Это тот самый, который предлагал царю отменить крепостное право, чем заслужил репутацию либерала.) Нас ожидают на причале. Молодые девушки в традиционных костюмах с хлебом-солью, улыбки, радостные лица: наш визит для них — целое событие. Все принарядились, блузки из тафты. Мне удалось увеличить фотографию этой группы. Я вспомнила: библиотека была имени Антона Павловича Чехова. Это мне больше нравится.
Наконец, последняя пресс-конференция. Надеюсь, что это не было очень заметно, но после трех недель сумасшедшего ритма мы стали такими сумрачными и хмурыми, что, на мой взгляд, отвечали на вопросы не так, как следовало бы. Я возвращаюсь в гостиницу настолько уставшей, что, встретив N., садящуюся в такси, даже не спрашиваю, куда она направляется. Вечером я узнаю, что она поехала к памятнику Мандельштаму, перенесенному в довольно удаленный квартал после нескольких демонстраций явно антисемитского толка. Жгучее, но запоздалое сожаление.
20 часов: в ресторане. Что-то изменилось, некоторые уже уехали. Какая-то принужденность, или скорее грусть, или просто накопившаяся усталость омрачают прекрасный версальский ужин в классической французской обстановке. Зал великоват, и в нем довольно холодно. D. F. говорит прощальную речь, к 22 часам я поднимаюсь в свой номер, окно которого выходит на море. Я его не вижу, но прибрежный туман поднимается досюда. Несмотря на почти полное истощение сил, мне вовсе не хочется спать. Я думаю, что Китай, вдоль которого мы ехали на поезде последние несколько дней, находится совсем рядом с другой стороны границы, а Япония — прямо напротив, всего в нескольких сотнях километров. Но мне очень грустно, и эти географические мечтания совсем меня не утешают. Я призываю на помощь Мандельштама, и я тоже «изучила науку расставания»!
В конце концов, у меня времени ровно столько, чтобы сфотографировать из окна название моей гостиницы, горящее красными буквами в густом тумане, — «Владивосток» — и рухнуть на кровать.
Глаза опять наполняются слезами, я чувствую себя брошенной, лишенной всего, отрезанной от большой мечты.
Вторник, 15 июня: Владивосток — Москва
Ранним утром все та же постоянная усталость, внезапные провалы в памяти. Уже заранее я была готова, и в последний раз разглядываю большую карту России, которую засунула в свои бумаги. Другая осталась приклеенной в коридоре поезда. Весь массив страны кажется мне длинным, толстым и безобразным, похожим на какого-то зверя с коротким хвостом, поднимающимся над Карелией, и задними лапами, увязшими в Каспийском море. Его толстый живот жвачного животного опускается вниз аж до монгольской границы, и, подогнув под себя передние лапы, он высунул из морды короткий хобот прямо в Охотское море. Сахалин, как колокольчик, болтается на его шее. Я чувствую себя находящейся на самом кончике черного копыта, толчок которого может легко забросить меня отсюда на остров Хоккайдо. Все мое ускользающее внимание сумасшедшего сосредотачивается на спине этого могучего чудовища, которая перепрыгивает с одного моря на другое, с одного конца вселенной на другой, как Зевс в обличье быка, везущий на спине похищенную неосторожную девицу Европу!
Я ничего больше не хочу, меня просто валит в сон. После завтрака я выхожу немного пройтись, и свежий воздух меня бодрит. Розоватый утренний туман, запахи, металлические звуки… Навстречу мне идут V. и А., которые возвращаются после утреннего купания с полотенцами через плечо, счастливыми лицами и бренчащей бутылкой водки.
Мы забираем вещи, грузимся в автобус и покидаем Владивосток, который я едва видела и куда, по всей вероятности, больше никогда не вернусь.
10 часов: аэропорт. Несколько мгновений в лифте, и мы выходим на залитую солнцем вытянутую площадку. Нам повезло: еще одно свидетельство доброжелательности русских по отношению к нам — мы переведены в высший класс.
…Прекрасно видна земля, снег, замерзшие реки в районе Воркуты в 12 часов 45 минут. Сибирь! Сибирь! Обледенелое пространство, разрезанное сверкающими реками. Последний раз ГУЛАГ. Затем мы пролетаем над Уралом, и хотя это только символ, это все равно что за нами и нашим путешествием закрыли дверь. Я пытаюсь погрузиться в Мишеля Строгова, записываю несколько его сочных фраз: «Земля, которую человек дорогой ценой оспаривает у долгоножек, слепней, комаров и мошек и миллиардов микроскопических насекомых». Крестьяне, чтобы от них защититься, закрывают лицо масками, сделанными из мочевого пузыря, пропитанного смолой. Чехов рассказывает о том, что надевал такую на трапе корабля, везшего его на Сахалин. Его лицо тотчас запылало огнем, и было от чего, пишет он, «умереть или сойти с ума».
Изысканный обед на борту и короткий сон. В 14 часов 45 минут (12 часов 45 минут по французскому времени), прибыв в Москву, мы вернули себе назад целых семь часов, даже того не заметив. По дороге из аэропорта в центр мы на два часа застряли в пробке. Перед въездом в Москву зажатые между шоссе и маленьким лесочком, как последнее напоминание об ушедшем времени, поблекшие совхозные ворота, грустно обозначенные облезлым серпом и молотом. А прямо напротив них супермаркет Auchan. Меня и D. F. высаживают у посольства, где мы остановимся на ночь. Какой путь мы преодолели, начиная с первого вечера конца мая! Дом Игумнова (я не знаю, почему Эрве Альфан, который в 1936 году был здесь атташе по финансовым вопросам, нашел в нем сходство с вольером слона в зоопарке) принимает сегодня полностью изможденных исследователей, которые даже с трудом могут общаться, что немало удивляет хозяев. Во время ужина я узнаю, что дом Игумнова со своими толстыми стенами, крышей, как у терема и оперным первым этажом, после 1917 года стал медицинским центром по исследованию мозга.
Тут был собран и изучался мозг великих людей: Ленина, Горького, Павлова, Маяковского, Станиславского — в надежде найти секрет их гениальности и, следовательно, создать сверхчеловека.
В последующие часы и даже на протяжении последующих двух-трех дней мои воспоминания не слишком четкие. И в самом деле, мы не спали больше двадцати четырех часов. Качка в поезде и перепады давления в самолете, остолбенение от того, что я оказалась втянутой в такое невероятное приключение, отразились на моем лице постоянной и тихой улыбкой.
Среда, 16 июня: Москва — Париж
Утром 16 июня в день нашего отъезда мне не хочется никуда выходить. Я разглядываю широкую улицу под моими окнами и делаю несколько фотографий предметов и картин в залах посольства. Остается всего несколько часов, и это уже время ехать в аэропорт. По дороге я узнаю из машины Манежную площадь, библиотеку имени Ленина, в которую А. V. впервые привел меня в 1977 году. Именно здесь в начале 1960-х годов секретарь Арагона изучал материал для «Истории СССР», которую тот опубликовал одновременно с «Историей США» Андре Моруа. Это кружит голову: видеть события, не участвуя в них, не ступая ни на мгновение ногой на эти улицы, — как в фильме или мечте. Чуть дальше большие роскошные магазины, а еще дальше, но видимая отовсюду из-за своего размера, ужасная статуя Петра Великого, созданная Церетели. Монумент высотой 25 метров в честь царя, который ненавидел Москву! Изначально он должен был быть посвящен Христофору Колумбу и подарен Майами, но там от него отказались, посчитав чудовищным.
В 2008 году на сайте «Виртуальный турист» этот памятник был включен в десятку самых ужасных строений мира. Его даже пытались подорвать, но безуспешно. Зато теперь, в том числе из-за него, подорвался сам Лужков.
В самолете меня охватывает меланхолия. У меня нет желания возвращаться, я чувствую себя вновь погруженной в большую мечту… Я немного дремлю из-за разницы во времени, и меня обволакивают сновидения.
Самолет берет курс на Северную Европу. Что лучше? Бежать за заходящим солнцем, чтобы выиграть время? Или идти впереди солнца, которое встает, чтобы торопить будущее? И то и другое — символ искушения и даже политического проекта: открыть новый свет, преследуя солнце (как в XVI веке), или выдумать новый мир, опережая его.
Но пока я не хочу ни того, ни другого. Меня ждет другое путешествие, неподвижное: рассказ, который я буду писать. Оно будет длиться намного дольше, но тоже закончится, как и это здесь и сейчас, только на другом конце Европы, которую Транссибирская магистраль убедила меня увеличить на тринадцать миллионов квадратных километров и девять часовых поясов.
Экипаж Транссибирского экспресса
Писатели:
Patrick Deville, Jean Echenoz, Mathias Enard, Dominique Fernandez, Sylvie Germain, Guy Goffette, Maylis de Kerangal, Kris, Mihn Tran Huy, Jean-Noel Pancrazi, Olivier Rolin, Danièlle Sallenave, Eugène Savitskaya, Wilfried N‘Sondé.