Переворот в Красноярске произошел под лозунгом поддержки фронта впредь до заключения мира с большевиками. Во главе гарнизона стал генерал Зиневич. А кончилось тем, что большевики высмеяли Колосова, предлагавшего им переговоры о мире, а генерал Зиневич бежал, признав занятую им позицию ненадежной, не заслужив признания большевиков и создав себе смертельных врагов среди бывших соратников.
В то время как 5 января Политический центр рассылал своих комиссаров по правительственным учреждениям, рабочие-коммунисты прислали свои телеги к зданию гостиницы «Модерн» и увезли оружие, разбросанное уходившими с фронта солдатами. Это было практичнее. Они организовывали военную силу, в то время как эсеры ее теряли: призывные солдаты после переворота считали свою службу оконченной и устремлялись домой. Оставались, следовательно, во-первых, солдаты по призванию, жаждавшие стать господами положения, а во-вторых, вооруженные коммунисты. Нетрудно было догадаться, к кому перейдет власть.
В официальных своих выступлениях Политический центр пыжился, как лягушка, захотевшая стать волом. Так, например, в «Манифесте Политического центра» выражалась глубокая уверенность, что последовательная демократическая политика центра будет обеспечена солидарной поддержкой трудовых слоев деревни и города.
Насколько сильна и длительна должна была оказаться эта поддержка в мечтах авторов манифеста, видно из того, что Политический центр не только обещал гарантировать самоуправление областей, освобожденных от реакции и занятых армией Совета народных комиссаров, но и «приступить к немедленному осуществлению договорных взаимоотношений с демократическими государственными образованиями, возникшими на Российской территории» (п. 5 манифеста).
Таким образом, Политический центр мечтал о государственном суверенитете, о независимости от советской России, о договорных отношениях с Эстонией, Латвией, Польшей и так далее.
Но это было только в официальных заявлениях, приготовленных заранее и проникнутых дерзостью замысла. Более откровенные эсеры еще до завершения переворота сознавались, что они ставят себе целью способствовать безболезненному переходу власти к большевизму, чтобы, как прибавляли комментаторы, спасти себя, свалив власть колчаковцев.
Поэтому в первый же день воцарения Политического центра на чрезвычайном заседании Иркутской городской думы командующий армией капитан Калашников, учитывая очередные задачи момента, на первое место поставил «окончание Гражданской войны, разбивающей демократию на два лагеря».
Здесь уже не заметно было идеи раздельного существования от советской России. Еще яснее сказалась готовность недавних победителей покориться советской России в их инструкции лицам, командированным для мирных переговоров с большевиками. Делегатам предписано было заключить мир во что бы то ни стало, то есть дано в скрытом виде разрешение идти на полную капитуляцию.
Дело, впрочем, значительно упростилось, так как на фронте с посланцами мертворожденной власти разговаривать никто не стал, а в Иркутске Совдеп водворился раньше, чем могла бы произойти капитуляция на фронте.
Подготовка этого естественного переворота происходила быстро. Во вторник, 6 января, вышел в Иркутске № 1 газеты «Рабочий и крестьянин», орган штаба рабочей дружины. Со следующего дня уже стала выходить «Сибирская правда».
В передовой статье, подписанной Шнейдером, характерным языком большевиков, языком уличной митинговой демагогии, поется отходная побежденным реакционерам и возвещается близость мировой пролетарской борьбы:
«…Под ураганным огнем красных зашатались, затрещали, смялись и рухнули фронты насильников, кольцом опоясывавшие Россию бедняков и пролетариев. Под напором идущей с Запада лавины советских войск распался наскоро сшитый из спекулянтов, мародеров и разбойников фронт верховного авантюриста Колчака. На три тысячи верст Сибирь очищена от кровавого разгула черных адмиральских полчищ…
…В кровавой схватке труда и капитала, пролетариата и буржуазии куется новый мир – мир социализма.
…В Германии, Австрии, Англии, Франции, Америке встают, поднимаются, строятся мощные ряды бойцов за пролетарскую революцию…
…В сплошной гул переходят отзвуки русской революции, выше и выше вздымаются знамена мировой пролетарской борьбы».
В конце газеты помещено воззвание коммунистов: «Прокладывать дорогу к заветной цели – всемирному солнцу, коммунизму» – и приглашение записываться в партию. Там же был помещен адрес клуба Коммунистической партии – здание бывшего губернского управления государственной охраны.
Адрес этот наводит на грустные размышления по поводу «надежности» государственной охраны, организованной Яковлевым. Но, может быть, это только случайное совпадение. Начиная с 6 января в Иркутске стали устраивать митинги. Наибольшим успехом повсюду пользовались ораторы-большевики.
Это было печальное предзнаменование для новой власти. Они высмеивали притязательность эсеров, которые осмеливались выступить против Колчака только после того, как фронт пал. Резолюции требовали скорейшего перехода власти в руки Советов. Характерно, что на митинге в театре «Глобус» 10 января вынесено требование не только о скорейшей передаче власти Советам, но еще и требование от Политического центра более полной и правдивой информации (Сибирская правда. 1920. № 3. 14 января).
Новую власть уже обвиняли в стремлении скрывать от народа истину и даже извращать ее. Бедный Политический центр! Его обвиняли в том, в чем он сам обвинял только что свергнутое правительство.
Согласно манифесту, вся полнота власти после переворота должна была быть передана Совету народного управления более широкого состава. В Совет народного управления вошли все 8 членов Политического центра, кроме того, 6 представителей земских самоуправлений, 3 представителя кооперации, 3 – профессиональных рабочих союзов и 3 – Союза трудового крестьянства; всего 23 человека. Этот Совет народного управления, полнота власти которого выражалась в праве законодательства и праве организации исполнительной власти и контроля над ее действиями, впервые должен был собраться 12 января.
По удостоверению иркутских газет, члены Совета, в состав которого вошли, между прочим, Головков, Патушинский, Алексеевский, Быховский, Сидоров, собирались очень вяло.
Уже 12 января на первом заседании Совета так же ясно, как при возобновлении работ Государственного экономического совещания в Иркутске, чувствовалось, что ораторов встретили холод равнодушия и убеждение в их бессилии.
Газета «Дело», полуофициоз Политического центра, в передовой 14 января печальным тоном говорит следующее: «Если новая власть после переворота не в состоянии поддержать свой авторитет, не в состоянии заставить тем или иным путем подчиниться установленному новому порядку, то дни такой власти сочтены». В той же передовой заключаются намеки на действия сил, не считавшихся с новой властью и быстро ее вытеснявших.
Политический центр и Совет народного управления искали тон, который сделал бы их «не хуже» большевиков. Первый, подражая народным комиссарам, объявил в своем манифесте «врагами народа» атаманов Семенова и Калмыкова, генерала Розанова и адмирала Колчака. Второй немедленно после ареста адмирала восстановил смертную казнь.
Член Совета Гольдберг, всегда увлекавшийся собственным красноречием, произнес вдохновенную речь в защиту смертной казни, указывая на необходимость для демократии проявлять в некоторые моменты твердость и ссылаясь на развал Временного Российского правительства, явившийся последствием его излишней гуманности. Вероятно, оратор забыл, что правительство Львова и Керенского должно было расправиться с большевиками и что он, таким образом, едва ли сознательно высказал смелое сожаление, что Ленин и Троцкий не были расстреляны после событий в Петрограде в 1917 году. Оратор не подумал также о том, что своей речью он оправдывал террор слева и справа.
О речи Гольдберга тем, кого он представлял, придется, верно, вспомнить не раз. Немного, всего трое из всего Совета, в числе их Патушинский и Косьминский, не изменили своей вере, не увлеклись демагогией и голосовали против смертной казни. Эсеровское большинство выявило свое политическое вырождение в большевизм.
Несмотря на все эти похвальные с большевистской точки зрения действия, Политический центр и Совет народного управления должны были в 20-х числах января сложить с себя власть и передать ее Совдепу.
Каков, в самом деле, смысл существования власти, принципиально отличающейся от советской только тем, что народу совсем непонятно, а именно различием структуры органов управления. Вместо Советов – земства, вместо Центрального исполнительного комитета – Сибирское народное собрание. Раз уж вставать на почву демагогии, то лучше отвергать всякое участие в управлении буржуазии. Это народу гораздо понятнее.
Только наивные политики могли рассчитывать, что эсеры способны конкурировать с большевиками.
Эсеры – способные заговорщики. Они незаменимы в подполье. Их стихия – подготовка переворота: нелегальные собрания, конспиративные квартиры, агитация, прокламации, тайные типографии. Но никакой способности к организационной работе, никакой цельности плана, нежизнеспособность программы… Взять, например, Земельный закон Учредительного собрания и намерение применять его в сибирских условиях или предположение передачи полноты местной власти земствам, которые в Сибири еще не научились стоять на ногах.
При всем этом эсеры отличаются исключительной способностью к словоизвержениям и, самое главное, такой же отчужденностью от народа, какой отличаются бюрократия и генералитет.
Эсеры, как кроты, взрывают почву, подготовляя ее для революционной вспашки, но снять и пожинать урожай им не суждено.
На какие силы эсеры могли рассчитывать? На собственную армию? Но это все равно что строить дом на ледяном фундаменте перед началом весны. На земство? Опыт революции 1917 года показал, что крестьянство вовсе не дорожит земствами и принципами демократической избирательной системы. Все земства исчезли с лица земли после Октябрьской революции бесследно и безболезненно: их никто не защищал.