Приходится мириться с менее совершенной формой Директории.
12 сентября прибыли в Уфу запоздавшие делегаты Сибирского правительства. Их инструкции уже были приведены. «Директория должна быть безответственна и бесконтрольна до созыва нового Учредительного собрания» – вот их главная мысль.
Полными единомышленниками Сибирского правительства оказались казаки и партия Народной свободы. Близко к нему стояли все умеренные социалистические партии: народные социалисты, «Единство» и Уральское правительство.
Кто же первый положил бревно на пути политического успеха сибирской делегации? Тоже сибирские делегаты, приехавшие приветствовать совещание от имени думы.
Читатель помнит томские переговоры об условиях допустимости думской делегации в Уфу, об обещании только приветствовать и о резолюции думского большинства, не пожелавшего допустить никаких изменений для примирения с мнением влиятельного меньшинства.
Всероссийское правительство ответственно перед съездом членов Учредительного собрания. Оно получает власть только на время – до открытия работы Учредительного собрания первого созыва. Вот основные идеи думской декларации. Сравним это «приветствие» с декларацией Комитета членов Учредительного собрания и мы увидим полную их тождественность. Неудивительно! Источник происхождения был общий – Центральный комитет партии социалистов-революционеров.
Пикантное противоречие в заявлении Сибирской областной думы и Сибирского правительства не преминуло, конечно, обратить внимание некоторых кругов, жаждавших скандала, с целью нанесения политического удара сибирской власти. Но президиум совещания, в который вошел и член Сибирского правительства Серебренников, не допустил обмена мнениями по поводу этого «противоречия».
Настроение Авксентьева, Брешковской и других их единомышленников из умеренных эсеров было вовсе не боевое, а, наоборот, искренне примирительное.
После того как произошло соединение с Востоком, Сибирская областная дума могла сделать попытку привлечь в Омск всех сосредоточившихся во Владивостоке сибирских министров, создать неизбежный конфликт и внутренними осложнениями подорвать престиж политической силы, репутация которой уже укрепилась за Омском.
С другой стороны, Сибирское правительство рассчитывало на признание его дальневосточных окраин, на ликвидацию там как группы Дербера, так и правительства Хорвата и на укрепление своего влияния, которое помогло бы преодолеть чрезмерные притязания «живого трупа» – Учредительного собрания первого созыва.
Таким образом, первой задачей Вологодского было скорейшее разрешение вопроса о власти на Востоке.
Другая задача заключалась в выяснении тех видов помощи, на которые могло рассчитывать правительство со стороны союзников.
Ожидая благоприятного результата поездки на Восток, куда был послан уже раньше для рекогносцировки специальный гонец Загибалов, Вологодский дал указания делегатам в Уфу не особенно торопиться с организацией власти.
Это решение было принято и независимо от тактических соображений. Сибирское правительство располагало редким историческим опытом по части практического изучения недостатков «директориального» устройства власти. Ведь Сибирское правительство, по существу, было все-таки Директорией, а не Советом министров, как оно себя называло. И вот двухмесячный опыт показал, как важно для устойчивости власти обладать точной юридической регламентацией взаимоотношений членов Директории между собой, условий их выхода и замены, соотношения их с министрами, порядка законодательства и т. д. Все это и было рекомендовано сибирским делегатам тщательно разработать, добившись с этой целью перерыва работ общего собрания.
Поезд Вологодского прибыл в Иркутск. Было еще раннее утро. Но исполнительный губернатор, тогда еще именовавшийся комиссаром, Яковлев[63]не запоздал. В пиджаке, надетом на косоворотку, он представлял из себя совершенно новый тип администратора. Но он выгодно отличался от енисейского губернатора, который при той же неблагодарной наружности не блистал и умственными качествами, производя впечатление большой узости и неподвижности мысли. Яковлев всюду поспевал и умел поддерживать свое влияние, которого быстро лишился Озерных[64]. Кстати, замечу, что в Новониколаевске[65]нас тоже встретил комиссар из «новых», Пославский[66], любимец демократии, умный и смелый человек. Новые люди появлялись – за них надо было хвататься обеими руками.
В Уфе начались работы Государственного совещания, в Томске возобновились заседания Областной думы. Ехавшей на Восток делегации необходимо было не отставать от событий, и Вологодский остановился в Иркутске для информации. Полученные сведения подтверждали опасения. Выяснилось, что думская делегация в Уфе ведет антиправительственную линию и что в Томске выявилось желание послать делегацию от думы на Восток. Очевидно, тоже для «приветствия», как в Уфу.
Оставалось много времени для осмотра города. Потанин писал, что это город негоциантов, тогда как Омск – царство прасолов и мещан.
Действительно, Иркутску есть чем похвастаться. Красавица Ангара – не чета грязному Иртышу; не сравниться с нею и кокетливой Томи. Ангара – река величественная и мощная. Она несет из Байкала хрустально-чистую воду, и несет ее с такой силой, что даже роскошный, но спокойный Енисей у Красноярска не производит такого впечатления, как Ангара.
Иркутск – культурный город. Хорошие мостовые, электрическое освещение, комфортабельные гостиницы, рестораны свидетельствуют о благоустройстве, о людях, привыкших к удобствам жизни.
И действительно, здесь центр горной промышленности и крупной торговли. Отсюда шло культурное завоевание русскими Восточной Сибири и монгольских рынков. Здесь сосредоточивались ссыльные, жили декабристы и поляки. Отсюда правил Сперанский.
Иркутск имеет длинную историю. Гражданская война в Сибири внесла в нее еще несколько страниц.
Многострадальный город пережил убийственный огонь во время декабрьского разгрома Иркутска в 1917 году большевиками, и в нем же разыгрались последние акты борьбы против власти адмирала Колчака.
Что поразило меня в Иркутске – это его нерусский дух. На каждом шагу здесь чувствуешь что-то чужое. Даже русские здесь другие, в них сквозит Восток, в них чувствуется новая азиатская порода. И, сознаюсь, даже Томск мне показался более родным и уютным; Иркутск же, несмотря на его элегантную внешность, несмотря даже на некоторые его уголки, напоминающие Кремль и пробуждающие сентиментальную тоску по Москве, – все же только понравился, но не расположил к себе.
Вечером, когда я давал интервью для местных газет, председателя Совета министров посетили прибывшие из Владивостока Новоселов и Кудрявцев. Оба они входили в состав избранного Сибирской областной думой правительства, оба могли «претендовать».
Вологодский беседовал с ними очень недолго. Разговор был, по-видимому, довольно сухой, и, как мне передавал затем председатель, он вынес впечатление, что у них, в особенности у Новоселова, не было никакого намерения стремиться к власти. Они ехали в Областную думу как ее члены.
Осенью, когда сибирские леса, начиная от Красноярска, сверкают яркими красками, как будто наглядным свидетельством их разнообразных богатств, увлеченный путешественник, как завороженный герой в сказке, теряет способность восторгаться. Он только глядит во все глаза и не верит, что это все Сибирь, эта неведомая даже для русских страна богатств и красоты.
Но, подъезжая к Байкалу, в тот момент, когда открывается исток Ангары, а за темно-синей гладью озера покажутся величественные горы, покрытые шапками снегов, – восторг изумления невольно вырвется из груди.
Но не одни красоты волновали ехавших на Восток в поезде Вологодского.
Все ехавшие переживали какое-то особое чувство радостной бодрости. Окружающее еще недавно было в руках большевиков. Сибирь так быстро, так легко сбросила с себя ярмо коммунистического засилья, что даже в скептиках, веривших больше в мирное изживание большевизма, зарождалась светлая надежда ускорить освобождение родной страны.
Поезд мчался по южному берегу Байкала. Железнодорожный путь огибает озеро, и о его изгибах было легко догадаться, так как на большом протяжении были видны мчавшиеся навстречу один за другим поезда. Это были эшелоны чехословацких войск.
На вагонах развевались бело-красные флаги молодой республики. Теплушки были украшены зелеными ветками, гербами и плакатами. Лица ехавших были мужественны и энергичны. Победители, только что пробившиеся на Восток, мчались обратно на Запад.
Не с одним только чувством благодарности глядел я на проезжающих – они внушали чувство искреннего восхищения. Это были герои.
Секрет возвращения чехов на Запад заключался в решении, принятом в Париже. Война с Германией еще не была окончена. Предоставить тоннаж для перевозки 40 тысяч чехов во Францию представлялось затруднительным. Казалось более целесообразным вернуть всех чехов к Волге и создать для Германии угрозу восстановления Восточного фронта.
Президент Масарик, тогда еще председатель чехословацкого Национального комитета в Париже, прислал приветствие чехословацкому войску и благословлял его на дальнейшую борьбу. Вывезти все войско не представлялось возможным, значительная часть его, согласно ранее полученным инструкциям, находилась в районе Волги и Урала, рассчитывая пробиться к Архангельску. Поэтому политический расчет диктовал возвращение всех чехов к Волге для использования их военной силы против германских прислужников, большевиков, и восстановления преданной союзникам России.