Лебедев, однако, и после нового назначения не появлялся в Совете министров. Вместо него стал ходить генерал барон Будберг, который оказался солидным и знающим человеком.
В отношении Совета министров можно было как будто сказать: «Все обстоит благополучно».
Петров, Пепеляев и я условились, что никаких личных вопросов мы поднимать больше не будем. «Группа» время от времени встречалась, но ее беседы опять, как и раньше, зимой, стали чисто деловыми. Пепеляев говорил на этих беседах о своих планах слияния власти с общественностью, Тельберг – о «законности и порядке».
Мы ожидали от обоих смелых и ответственных шагов. Речь Тельберга, произнесенная им 15 мая, при приеме чинов судебного ведомства, внушила большие надежды и обществу.
«Законность, охраняемая судами, – сказал он, – оборотная сторона таких понятий, как собственность, имущество, свобода личности.
Законности нет в Советской России, как нет там ни собственности, ни имущественных прав, ни свободы личности. Этот дух отрицания закона сквозь карантинную черту фронта просачивается иногда и к нам, как опасная психическая зараза, и у нас появляется кое-где как в органах власти, так и у обывателей дух неуважительного отношения к закону. Победить большевизм на фронте – задача нашей чудесной, здоровой и мужественной армии. Победить дух большевизма в тылу – ответственная задача судебных деятелей. Только обе эти победы вместе дадут нам возможность спасти и возродить государство».
Совершенно правильно указал дальше Тельберг и метод поддержания законности – «неуклонность».
«Неуклонность – это есть такой принцип или такое стремление, чтобы каждое преступное деяние обязательно доходило бы до судебного разбирательства, обязательно кончалось судебным приговором, чтобы каждый приговор обязательно приводился в исполнение, чтобы, таким образом, каждое преступление влекло за собою установленное наказание. Если нам удастся планомерно и настойчиво осуществить это начало неуклонности, то нам почти не понадобятся ни полевые суды, ни смертные казни».
Дальше министр юстиции высказал свою мечту: «вывести суд из городов на деревенский простор».
«Я предвижу, – сказал он, – воскрешение почти библейских картин, когда Окружный суд будет открывать свои заседания под вековым кедром сибирской тайги, комплектуя тут же состав двенадцати присяжных, воспроизводя здесь всю постепенность судебного заседания, тут же произнося приговор и передавая виновного в руки исполнительной власти».
Неуклонность и быстрота судопроизводства, так идиллически изображенные министром, – это было как раз то, что нужно. И если мы и не верили в осуществление этих начал под вековым кедром, то ожидали все-таки разработки конкретных мер для устранения вопиющей медлительности уголовного суда.
Май 1919 года был месяцем великих надежд: Юденич начал наступление на Петроград; на юге России обрисовывалось мощное наступление Деникина; в Сибири приближалась годовщина освобождения от большевиков.
По-прежнему получались приветствия и пожелания, но, к сожалению, этим поддержка почти исчерпывалась. Общество не работало на фронт и для власти, оно жило своею жизнью и помогало только словами.
В Иркутске образовался блок наподобие омского. Он объединил партию Народной свободы, народных социалистов, группу «Единство», потанинский Союз областников-автономистов и торгово-промышленников.
На имя Вологодского от нового блока прислано было приветствие, в котором выражалось убеждение, что «Временное Российское правительство, возглавляемое Верховным правителем адмиралом Колчаком, вправе рассчитывать на поддержку политических и общественных организаций страны», и давалось обещание «облегчить правительству достижение намеченной им цели», в ожидании, что правительство будет опираться на демократически-прогрессивные элементы и созовет представительный законодательный орган.
Как раз в это время ожидалось открытие Государственного экономического совещания в новом пополненном составе. На него смотрели как на переходный шаг.
В конце апреля адмиралу Колчаку были переданы через генералов Жанена и Нокса приветствия Клемансо и британского военного министра.
«Я не сомневаюсь, – телеграфировал Клемансо, – что Сибирская армия под руководством своих выдающихся вождей, поддерживаемая качествами храбрости и выносливости, которые она недавно доказала, осуществит ту цель освобождения России, которую Вы себе поставили».
Вслед за этим приветствием получена была декларация французского правительства, переданная Пишоном.
«Считаю своим долгом от себя и от имени всего французского народа принести поздравления Франции и высказать Вам чувства ее восхищения перед доблестью Ваших войск, которые в чрезвычайно тяжелых условиях нанесли поражение большевикам – врагам человечества.
Глубоко веря в будущее России, единой и свободной, мы будем продолжать оказывать Вам материальную и моральную поддержку, достойную того дела, на защиту которого Вы встали.
Франция, сохранившая полное доверие к русскому народу и будучи убеждена, что из Сибири придет возрождение, не сомневается, что вся Россия в целом вернется в ряды союзников, как только она сможет свободно выразить свою волю и окончательно изгнать захватившие власть элементы беспорядка и анархии, враждебные всякому организованному обществу».
Международная обстановка становилась все более благоприятной Омскому правительству.
Югославия, эта самая преданная России страна, положила начало официальному признанию правительства адмирала, уведомив, что она считает назначенного в Белград посланника Штрандтмана полномочным представителем Российского правительства.
С нетерпением ожидали в Омске: что же скажет Америка?
На Дальнем Востоке американские экспедиционные войска вели себя так, что во всех противобольшевистских кругах укрепилась мысль, что Соединенные Штаты желают не победы, а поражения антибольшевистского правительства.
Вот некоторые факты.
Американское командование на Сучанских каменноугольных копях (близ города Владивостока), не поставив в известность администрацию предприятия, разрешило рабочим копей созвать общее собрание для обсуждения вопроса о беженцах из окрестных деревень. Собрание было созвано 24 апреля обычным для большевистских митингов способом – путем вывешивания красного флага на здании Народного дома. Происходило оно в присутствии представителя американского командования, офицера американской армии, который гарантировал ораторам неприкосновенность и неограниченную свободу слова.
Как явствует из протокола собрания, участники митинга, заслушав бунтовщическую декларацию «партизанских отрядов» (большевиков) и сообщения лиц, находящихся в районе действий отрядов российских правительственных войск, постановили: «Обратиться к американскому командованию с предложением немедленно ликвидировать разбойничьи шайки колчаковцев, в противном случае мы все, как один человек, бросим работу и пойдем на помощь своим братьям-крестьянам».
На втором аналогичном собрании 25 апреля была избрана делегация для посылки во Владивосток с целью доклада о постановлениях собраний американскому командованию, причем капитан Февс, испросив разрешение своего полковника, любезно согласился поехать во Владивосток совместно с делегацией.
В то время как японцы вели энергичную борьбу с большевиками на Дальнем Востоке и несли жертвы людьми, американцы не только отказывали им в помощи, но еще и выражали сочувствие инсургентам, как бы поощряя их на новые выступления.
Появившись в Верхнеудинске для охраны дороги, американцы заявили, что против народных восстаний они никаких мер принимать не могут.
Нельзя было объяснять все эти действия антияпонским настроением Америки. Было видно, что в Соединенных Штатах не отдавали себе отчета в том, что такое большевики, и что американский генерал Гревс действует по определенным инструкциям.
Начиная с февраля Омск делал все, что было в его силах, чтобы доставить в Вашингтон документы и фактические данные о большевистских зверствах и природе советской власти.
Усилия эти не пропали даром. В начале мая получены были указания из Америки, что общественное мнение ее начинает явно склоняться в сторону Омского правительства. Многие органы высказываются за признание адмирала Колчака. Бывший президент Тафт напечатал статью, в которой предостерегает от каких бы то ни было сношений с русскими большевиками – «врагами всего человечества и мировой демократии».
Наконец-то!
3 июня Верховному правителю вручено было сообщение, подписанное президентом Вильсоном, Клемансо, Ллойд Джорджем, Орландо и японским делегатом маркизом Сайондзи.
Категорически удостоверяя общее решение о невозможности установления каких-либо отношений с советской властью, представители великих держав выразили желание получить осведомление по ряду вопросов. Если «те, с которыми они готовы вступить в общение, придерживаются одинаковых с ними взглядов», то они «готовы оказать поддержку правительству адмирала Колчака и объединявшимся вокруг него, а также помогать ему снабжением и продовольствием с тем, чтобы оно утвердилось в качестве Всероссийского».
Без промедления был послан ответ. Политические задачи власти были совершенно ясны адмиралу и его правительству. Омск приступал к творческой работе возрождения хозяйственной жизни страны. Власть обновилась и оживилась. Фронт оставался устойчивым. На севере энергичным ударом был занят город Глазов.
Адмирал Колчак поднялся на высоту, и перед его глазами уже белели стены Кремля[105]и сияли купола московских церквей.