голову в пасти этого ужасного льва, я чуть не закричала от испуга. Я думала, что он тебя съест. M-lle Софи, моя гувернантка, сделала мне выговор за то, что я бросила тебе конфеты, а не послала их с лакеем. Она говорит, что это неприлично, потому что я княжна и княжне надо уметь вести себя. А ты не княжна, маленькая девочка? Это хорошо и худо. Хорошо – потому что ты можешь кричать и тебя не останавливают каждую минуту, можешь громко разговаривать, смеяться, а худо – потому что у тебя нет таких нарядных платьиц, шляп, нет таких игрушек с картинками, как у меня, и ты должна входить в клетку этих ужасных львов, потому что иначе тебе нечем будет кормиться! Мне очень жаль тебя… Когда ты снова будешь давать представление, мой папа – князь повезёт меня в театр. Ну вот видишь, как много я тебе написала! M-lle Софи говорит, что я худо написала и испортила двумя кляксами письмо. Но это ничего. Тебе приятно будет получить это письмо и с кляксами, тем более что вместе с кляксами ты найдёшь в нём и маленькое колечко с рубином, которое я тебе дарю. Когда я буду в театре, я приду к тебе с папой за занавес. Ведь пустят? Должны пустить. Мой папа – князь, очень богатый и важный барин. У него столько денег, что, если их навалить в кучу, – получится гора.
Прощай, Сибирочка! Скоро я тебя увижу.
Это письмо несколько раз подряд было прочтено Гертой, самой Сибирочкой и Андрюшей. На пальчике Сибирочки уже красовалось приложенное к письму прелестное кольцо с рубином, похожим на алую капельку крови. И письмо, и колечко рано утром доставил высокий лакей, одетый как барин. Лакей пришёл с парадного крыльца и спросил, можно ли ему видеть «барышню Сибирочку». Смущённая девочка вышла к лакею, и тот вручил ей письмо с колечком.
– Вот видишь, – весело говорила Герта Сибирочке, – вот видишь, у тебя нашлись покровители и друзья. Я очень счастлива за тебя, милочка.
Счастлив был за свою милую подругу и Андрюша, счастлива и Элла. Негритянка прыгала и хлопала в ладоши, пальцем показывая на колечко. Сибирочка написала ответ, в котором поблагодарила свою новую подругу, и вручила письмо лакею.
Потом Андрюша, она и Герта поехали на репетицию в театр, где их уже ждали остальные члены труппы.
Мистер Билль и господин Шольц придумали неделю тому назад совершенно новое и чрезвычайно интересное представление, какого ещё не приходилось видеть посетителям театра «Развлечение».
Они решили представить на сцене то, что было почти две тысячи лет тому назад. Это была небольшая пьеса из времён гонения римлян на христиан, сочинённая самим мистером Биллем. Она заключалась в следующем.
Девочка-христианка, по имени Вероника, живёт в Риме, которым правит цезарь, то есть император, Нерон.
Нерон запрещает христианам веровать в Христа и мучает и пытает всех, кто не хочет поклоняться бездушным идолам, которым поклоняется сам император и его приближённые.
Веронику, которую должна была изображать Сибирочка, схватывают слуги Нерона и приводят её по приказанию цезаря в клетку со львами, которые и должны растерзать девочку-христианку.
Львы готовы броситься на неё, готовы вонзить в неё свои когти, но девочка надевает на шею одного из них венок из лавров, брошенный ей в клетку Нероном, как бы в насмешку над нею, и лев тут же преклоняет колена перед девочкой Вероникой. Его примеру следует другой лев, и Вероника здравой и невредимой выходит из клетки, получает прощение императора, приближённые которого тут же уверовали в Христа.
Эту небольшую пьесу очень усердно разучивали теперь дети: Никс, Андрюша, Герта, Сибирочка и другие. С утра до вечера они находились теперь в театре-цирке и проделывали всё, что требовал от них мистер Билль.
В то утро, когда лакей князя Гордова принёс письмо и подарок Сибирочке, репетиция немного запоздала, так как мистер Билль пошёл осматривать с врачом ногу Юноны, которую та нечаянно подвернула во время последнего представления.
Господин Шольц был занят у себя в кабинете. Старик Дюруа занимался со своим внуком, которого, вследствие его молодости, учил отдельно.
Никс и три старших брата Ивановы были уже на арене, когда Герта, Элла, Сибирочка и Андрюша появились там.
– Что это у тебя на пальце? Откуда ты стащила такую прелесть?! – грубо крикнул Никс, успевший сразу заметить на тоненьком мизинце Сибирочки рубиновое кольцо.
Последняя вспыхнула от обиды. Вспыхнула и Герта за свою любимицу, в то время как негритянка, заслыша грубый голос и заметя вызывающий тон мальчика, грозно сдвинула свои сросшиеся брови.
Зато Андрюша был бледен, как белый воротничок его рубашки.
– Как ты смеешь обижать девочку! – сдержанно произнёс он, не возвышая голоса, в то время как глаза его уже загорелись гневными искрами.
– Ах, скажите пожалуйста, какие нежности! Не забудь, что я должен знать всё, что касается вас. Я вас поставил на место и за вас отвечаю. Девчонка стянула где-то кольцо, и я не должен этого заметить… – начал было с хохотом Никс и не докончил своей фразы.
В два прыжка Андрюша очутился около него. Его тонкие, но сильные пальцы, как клещи, впились в плечо Никса. Его перекошенное лицо с бешенством приблизилось к лицу противника.
– Слушай, ты, – произнёс он голосом, от которого Никс невольно вздрогнул, – если ты посмеешь когда-нибудь ещё дурно обращаться с нею, – он обратил взгляд на Сибирочку, – то я… то я разделаюсь с тобою сам! Слышишь ты меня?!
И Андрюша оттолкнул от себя не ожидавшего ничего подобного Никса так, что тот закачался из стороны в сторону и в тот же момент растянулся на песке, во всю свою длину, под звонкий хохот всех присутствующих.
Глава XIV. Таинственная каморка. – Чёрный дух
В большом летнем театре имелся длинный подвал. Этот подвал, вернее, целое подземелье, был устроен для того, чтобы там складывать старые и новые декорации, всевозможные театральные костюмы, имущество театра и цирка и прочие вещи, необходимые для каждого хозяина театрального дела. Часть этих вещей находилась в здании обоих театров, часть была сложена здесь.
Этот огромный подвал состоял из длиннейших переходов, образовавшихся от нагромождённых здесь ящиков и кулис, и заканчивался небольшою каморкою, куда никто не заходил даже днём, потому что там было темно, как в могиле, и слышалась какая-то неприятная и шумная возня. Разумеется, это возились крысы, но у младших членов труппы театра «Развлечение» было убеждение, что внизу, в подвале, живёт чёрный дух, хозяин подземелья, который и ночи и дни проводит в каморке. Если бы кто-либо заглянул сюда в перерыв между репетициями, то понял бы, какой там хозяйничал дух или, вернее, четыре духа разом.
Лишь только днём кончалось первое отделение занятий на сцене и давался часовой отдых, три старших брата Ивановы и Никс Вихров незаметно уходили и один за другим пробирались сюда.
Здесь один из них доставал огарок свечи и зажигал его. Другой вынимал из разных карманов всевозможное угощение. Тут были и сласти, и фрукты, и закуски, и даже вино. Употребление вина строго воспрещалось в «Большом доме» у господина Шольца. Но старший из братьев Ивановых успел утащить бутылку вина из погреба хозяина, которое исключительно держалось для гостей, и распивал его с братьями и Никсом. Последнего он успел тоже приучить к этому дурному делу. Если запастись лакомствами и вином было почему-либо неудобно этим путём, Никс покупал это угощение на свои деньги, которые умел всегда выклянчивать у матери, не чаявшей в нём души.
Они пировали здесь днём, пировали во время представлений, в перерывах между выходами на сцену.
Братья Ивановы были испорченные молодые люди, но Никсу они казались самыми лучшими друзьями, и он во всём старался подражать им. Если Денис, Глеб и Пётр Ивановы курили – курил и Никс, хотя курение и не доставляло ему ровно никакого удовольствия. Пили братья вино – пил и Никс, хотя от вина его тошнило и нестерпимо болела голова. Но Никсу не хотелось отстать от своих старших товарищей, и он во что бы то ни стало желал показаться им вполне взрослым молодым человеком. Это было гадко, глупо и смешно. С этой целью четыре друга удалялись в крохотную комнатку подполья, где пировали, не боясь быть открытыми начальством и стариком Ивановым, который, разумеется, сильно рассердился бы на своих сыновей.
– А ведь я придумал славную штучку! – воскликнул Никс, только что выпивший большую рюмку вина, отчего у него закружилась голова.
– Что ты ещё придумал? – спросили у него три брата-акробата.
Они с Никсом сидели в этот вечер в каморке подземелья прямо на полу, поджав под себя ноги по-турецки.
Перед ними стоял ящик, уставленный старыми, с отбитыми краями тарелками, наполненными лакомствами до краёв, и едва початая бутылка вина. И вино, и сласти на этот раз были унесены из кладовой директора, пока Герта, выдававшая повару провизию, утром отлучилась на кухню, оставив дверь незапертой на ключ.
– Что ж ты придумал?
– А вот что: вам известно, друзья мои, что в пьесе «Христианка и львы» я играю Нерона. Я сижу на троне и бросаю венок в насмешку над обречённой к смерти Вероникой. Она надевает его на шею Юноны. Так вот – ха-ха-ха! – в венок я спрячу две острые иголки и… и… воображаю, как захочет слушаться негодную Сибирку львица, когда ей вонзятся в тело по обе стороны шеи две острые иглы! Ха-ха-ха-ха! Разумеется, покорности от неё тогда и не жди! И вместо того чтобы улечься к ногам девчонки, она запрыгает бесом по клетке!.. Ха-ха-ха-ха! Вот то будет потеха! И уж выругает мистер Билль Сибирку за это… И перед публикой она осрамится, и нагоняй получит, и никто уже не станет хвалить её и подносить ей подарки! Ха-ха-ха-ха!
– А вдруг львица рассвирепеет и кинется на Сибирочку? – тревожно произнёс один из младших Ивановых, в котором ещё не вполне заглохли хорошие порывы.
– Ну вот ещё! Так вот тебе и кинется сразу! У меня будет револьвер наготове, и я выстрелю чуть что, да и мистер Билль не допустит: он всегда находится тут же, рядом, поблизости у клетки. И потом, стоит только чуть-чуть ранить львицу, чтобы она забыла всё и, бросив намеченную жертву, кинулась разыскивать обидчика…