Раньше нежели львица успела нанести новый, на этот раз уже, бесспорно, смертельный удар, из-за кулис выскочил кто-то и, далеко оставив за собою мистера Билля, метнулся к клетке.
Размахивая белыми широкими рукавами клоунского балахона, который он не успел ещё снять, Андрюша в несколько секунд очутился у клетки.
Мальчик был смертельно бледен, несмотря на густой слой румян, покрывавших его щёки. Сильным движением руки он рванул тяжёлую железную дверь клетки и, прежде чем кто-либо успел остановить его, очутился с глазу на глаз с рассвирепевшими львами.
Глава XXIV. Спасена
Первым движением Андрюши было заслонить распростёртую и окровавленную Сибирочку от зверей. Но это было не так легко сделать. Юнона и подошедший за нею Цезарь, тоже почуявший при виде крови свои инстинкты дикого зверя, стояли над несчастным ребёнком, не смея, однако, ещё начать страшную расправу над ним.
Не медля ни минуты Андрюша прыгнул прямо к ним и ударил изо всей силы по голове Юнону своим детским, но сильным кулаком.
Зверь взвыл скорее от обиды, нежели от боли, и мгновенно обратился теперь на нового врага… Но смелый мальчик, не дав Юноне опомниться, бросился к Сибирочке, схватил её на руки и ринулся с нею из клетки. Взбешённые звери метнулись было следом за детьми, но голос и бич мистера Билля привёл их в повиновение. Одновременно раздался выстрел в воздух, заставивший чутко насторожиться обоих – и льва, и львицу. Мистер Билль, воспользовавшись смятением зверей, сорвал венок с шеи Юноны.
Каково же было изумление англичанина, когда он увидел две острых иглы, запрятанные в зелени лавровых листьев этого злополучного венка и вонзившиеся в окровавленную шкуру зверя.
– Тот, кто это сделал, – большой негодяй!.. – прогремел мистер Билль на весь театр голосом, в котором слышались и гнев, и угроза.
В тот же миг кто-то рыдающий, дрожащий и бледный упал к ногам укротителя и обнял его колени.
Это был обезумевший от горя и испуга Никс.
– О мистер Билль! О мистер Билль! – лепетал он, рыдая. – О, я не хотел, клянусь… теперь я не хотел этого… я только прежде… то есть раньше… прежде… да… да… но не теперь… Я завидовал ей… и ему… им обоим, да… завидовал их успеху и хотел помешать ему… Я не думал… не знал, что так всё случится, когда втыкал иглы в венок… Я забыл их вынуть… совсем позабыл… Вчера я перестал даже думать о мести Сибирочке… Я не могу так мучиться… не могу… не могу… прибейте меня… Но я не могу больше…
И он зарыдал ещё сильнее, закрыв лицо обеими руками.
Мистер Билль, казалось, сразу понял всё. Гадкий замысел, свершившийся, помимо воли свершившего его, тогда, когда рыдающий маленький преступник менее всего думал о нём, мигом стал ему понятен. Презрение и гнев отразились на лице англичанина. Он оттолкнул от себя Никса, произнёс с ненавистью и дрожью в голосе:
– Уйди от меня!.. Мне стыдно, что я считал тебя своим учеником и честным человеком! – И быстрыми шагами прошёл за кулисы.
Глава XXV. Крестик
– Ей худо, она умирает!
– Доктора, доктора поскорее!
– Доктор здесь. Доктор был в публике. Он пришёл.
– Доктор, рана смертельна?
– Спасите её, доктор!.. Это лучшее дитя в мире!..
– Она умерла?.. Не правда ли?.. О, неужели правда?..
Все эти возгласы, крики и вопли – всё смешалось в одном отчаянном шуме. За кулисы театра набилось столько народу, чужого и своего, интересующегося одинаково горячо участью раненой, что доктору было невозможно отвечать на все вопросы. Он, впрочем, и не думал об этом. Все его мысли заняты были несчастной девочкой.
Сибирочка всё ещё лежала распростёртая на диване в уборной мистера Билля. Над нею склонилась рыдающая Герта. Поддерживая голову Сибирочки, на коленях у дивана стоял Андрюша, не замечая, что кровь, обильно лившаяся из груди раненой девочки, пачкала его руки и шутовской клоунский наряд.
Эрнест Эрнестович, все пятеро Ивановых, Элла, Дюруа с Робертом и, наконец, сам мистер Билль стояли вокруг девочки, ожидая, что скажет доктор. Последний умелыми, ловкими руками уже приступил к перевязке и, раскрыв израненную грудь ребёнка, стал рассматривать рану, стараясь во что бы то ни стало прежде всего остановить кровь.
Все замерли в ожидании его приговора. Все молчали… Сибирочка по-прежнему лежала без чувств.
Неожиданно распахнулась дверь, и взволнованная, трепещущая княжна Аля Гордова, об руку с отцом, вошла в уборную.
– Она здесь, папа!.. О бедная моя Сибирочка! Папа! Папа! Узнай, пожалуйста, будет ли она жива!.. – обливаясь слезами, лепетала Аля, таща за руку отца в уборную, где лежала её подруга.
Князь Гордов быстрыми шагами подошёл к больной. Его аристократическая фигура, изящный костюм и взволнованное лицо – всё это заставило присутствующих посторониться и дать ему дорогу.
Он низко наклонился над бесчувственной девочкой, желая узнать, дышит ли ещё она, и вдруг отшатнулся от неё, бледный как смерть, с громким криком не то ужаса, не то изумления… Прямо в глаза ему блеснул странный, знакомый ему предмет – крестик, на который едва ли обратили внимание присутствующие здесь люди. Дрожащими руками князь схватил крестик, повернул его оборотной стороною и, наклонившись ещё ниже, к самой груди девочки, к немалому удивлению окружающих, прочёл надпись, сделанную на кресте: «Спаси, Господи, рабу твою Александру!»
И с криком схватился за голову…
Это был хорошо ему знакомый золотой крестик на золотой цепочке.
Глава XXVI. Что было дальше
Прошла минута. Бледный как смерть князь стоял над распростёртой девочкой, не будучи в состоянии произнести ни одного слова. Глаза всех были с крайним изумлением обращены на него.
– Что с тобой, папа? Что с тобой? – испуганно спрашивала отца княжна Аля, теребя его за руку.
При звуке её голоса князь точно проснулся.
– Где директор цирка? – спросил он глухо, и лицо его странно осунулось и потемнело.
– Я здесь! – тотчас же послышался взволнованный ответ господина Шольца, и сам он отделился из толпы.
– Я сейчас увожу девочку к себе, – срывающимся от волнения голосом, но не допускающим возражения тоном обратился к нему князь. – Будет ли она жива или умрёт, но я хочу, чтобы она была в моём доме. Это дитя бесконечно дорого мне! Позаботьтесь о том, чтобы больную и доктора поместили в мою карету!
– И меня! О, и меня тоже! Я не могу оставить мою Шуру! – вырвалось из груди Андрюши, и его чёрные глаза с мольбою остановились на лице князя.
– Хорошо, мальчик, ты поедешь с нами. Ты заслужил это! Ты не щадил жизни для неё! – произнёс князь, и его смертельно бледное лицо снова обратилось к Сибирочке.
– Девочка приходит в себя. Её рана, кажется, не опасна для жизни! – послышался голос доктора, в эту минуту только что закончившего перевязку. И, как бы в подтверждение его слов, Сибирочка открыла свои прекрасные синие, теперь измученные и страдальческие глаза.
В ту ночь никто не ложился в доме князя. Сам князь Гордов, доктор, m-lle Софи и Андрюша сидели в спальне хозяина дома, где спала раненая Сибирочка.
Эрнест Эрнестович Шольц и мистер Билль, чёрная Элла и Герта, тоже приехавшие сюда прямо из театра, находились в гостиной, нетерпеливо ожидая новых вестей…
Княжна Аля переходила от них к больной и от больной обратно к ним, сообщая вполголоса о малейшей перемене в состоянии общей любимицы.
Сибирочка спала. Этот сон был, по словам доктора, для девочки необходимее и важнее всякого лекарства.
Рана действительно оказалась не только не смертельной, но и не опасной вовсе. Когти Юноны, сильно порвав кожу и мясо на теле, не затронули ни одной кости, ни одного сосуда. Больной надо было, однако, иметь полный покой и отоспаться хорошенько, и с этой целью доктор предписал не будить Сибирочку, сколько бы она ни спала.
Только перед утром все чужие уехали из дома князя, кроме Андрюши, трогательно умолявшего не гнать его от постели больной.
– Не только гнать тебя, но буду просить тебя остаться постоянно с нею. Я сегодня же напишу об этом директору цирка и сделаю всё, чтобы он отпустил тебя совсем ко мне, – произнёс князь с неизъяснимой лаской, кладя руку на голову мальчика. – Ты спас ей жизнь и этим избавил меня от большого, большого горя, мой мальчик! – с внутренним содроганием прибавил он тихо, и в его глазах Андрюша увидел слёзы.
Уже начало брезжить ясное весеннее утро, уже солнышко ворвалось в комнату князя, а Сибирочка всё ещё спала…
Ровно в семь часов утра лакей доложил князю, что его хочет видеть какой-то мальчик по очень важному делу.
Князь на цыпочках, осторожно вышел из комнаты и прошёл в гостиную.
Там, нервно теребя в руках фуражку, стоял Никс. Он в одну ночь изменился почти до неузнаваемости. Страх за Сибирочку, жизнь которой могла угаснуть из-за него, сделал то, что мальчик осунулся и похудел в одну ночь, как после тяжёлой и трудной болезни.
– Ваше сиятельство… князь… – прошептал он глухо, увидя перед собой хозяина дома. – Что она… жива ли?
И глаза его с лихорадочным нетерпением впились в князя.
– Жива и будет, даст Бог, скоро здорова! – поспешил ответить последний.
– Слава Богу! – И мальчик широко перекрестился несколько раз. – А теперь, – произнёс он дрогнувшим голосом, – я должен рассказать вам всю правду, что я сделал с нею. Я должен снять это бремя с души. Князь, эта девочка чуть не погибла из-за меня. Когда она приехала сюда из Сибири, мы с моею матерью так испугались, что решили отправить её куда-нибудь подальше… Мистер Билль должен был уехать отсюда осенью, и я рекомендовал ему на службу девочку… С первого же её выхода в цирке успех её у публики стал громадным. Посетители цирка, восторгаясь Сибирочкой, совсем разлюбили меня… Разумеется, я стал ей завидовать, стал её ненавидеть… А тут ещё прибавилась у меня новая ненависть к её названому брату, которого я считал своим врагом. Чтобы отомстить ей и ему, я придумал скверную штуку… Я решил осрамить Сибирочку перед публикой, решил испортить её игру во время первого представления новой пьесы. Для этого я достал две острых иглы и воткнул их в венок Юноны, зная, что от малейшего ощущения боли львица освирепеет и станет непокорной. Но вчера, нет… третьего дня, то есть когда моя мать увезла куда-то Сибирочку и затем была взята полицейскими, я был так взволнован и так далёк от мести! Вся моя вина была в том, что я совсем забыл вынуть из венка иглы. И вот львица растерзала бы Сибирочку, если бы не подоспел Андрюша!.. – заключил он рыданием свою речь и закрыл лицо руками.