Князь дал мальчику выплакаться, потом положил ему руку на голову и заставил его открыть залитое слезами лицо.
– Слушай, мальчик, твоя вина велика, но ты можешь искупить её одним чистосердечным признанием, – произнёс князь серьёзным, строгим голосом, – ты должен честно и прямо ответить мне на один вопрос: почему твоя мать и ты так испугались появления Сибирочки в Петербурге и почему вы хотели во что бы то ни стало отделаться от неё?
Его глаза впились в самую глубину глаз Никса острым, пронизывающим взглядом.
Смертельная бледность покрыла лицо последнего. И с новым неистовым плачем Никс упал к ногам князя.
– Я всё расскажу! Всё-всё, только спасите мою мать! Не позволяйте сажать её в тюрьму. Она не виновата… Я знаю, она сделала всё ради нас, детей… Мы очень нуждались тогда… очень нуждались, князь! О, простите и спасите её! – прорыдал он, целуя руки Гордова.
И тут же, у ног князя, глядя в его страдальческое лицо, ставшее теперь мертвенно-бледным, Никс рассказал подробно, как его мать, оставшись нищей, из любви к своим несчастным детям решилась передать князю свою дочь, выдавая её за маленькую княжну.
Мальчик кончил свою исповедь и с опущенной головой ждал приговора. Его собеседник молчал. По его лицу текли слёзы. Князь угадал заранее всё то, о чём говорил ему теперь мальчик, угадал ещё там, в цирке, но хотел теперь иметь подтверждение своей догадки.
Никс давно кончил свою исповедь, а князь всё молчал и молчал, и только крупные слёзы текли по его печальному лицу. Наконец он сделал невероятное усилие над собою и дрожащим голосом произнёс:
– Успокойся!.. Я сделаю всё, чтобы избавить твою мать от заслуженных ею неприятностей, и сегодня же буду просить кого следует избавить её от наказания, от тюрьмы.
И, махнув рукой, не слушая горячих излияний благодарности со стороны Никса, князь поспешно вышел из гостиной.
Глава XXVII. Две Али – две княжны
Прошло несколько дней. Было ясное весеннее утро. В той же большой и просторной детской зале, где несколько недель тому назад маленькая княжна, хозяйка этой залы, угощала свою подругу, Аля, Андрюша и Сибирочка, совсем уже оправившаяся от пережитых потрясений, играли в мяч. Дети так увлеклись своим занятием, что не заметили, как вошёл князь и остановился, любуясь прелестной картиной. Чернокудрый красавец-мальчик и две беленькие и воздушные, как сильфиды, девочки кружились и прыгали, догоняя мяч.
Сибирочка была сегодня особенно оживлена. Её прелестное личико разгорелось, щёчки покрылись румянцем, синие глаза блестели, как звёзды.
Князь с неизъяснимой нежностью и тихой грустью смотрел на неё, удивляясь, как он мог не признать столько времени своего родного ребёнка, между тем как теперь он узнал бы его из тысячи других, ему подобных. Князь забыл одно: он оставил свою девочку в лесу, когда ей было только девять месяцев от роду, а в этом нежном возрасте все маленькие дети почти всегда бывают похожи друг на друга.
Взволнованный и потрясённый, он думал в эту минуту: «Дитя окрепло настолько, что может узнать истину! Сегодня я могу сказать ей всё…»
И тут же он ласковым голосом позвал девочку:
– Сибирочка, подойди ко мне…
Девочка бросила игру и подбежала к князю. Она уже успела привыкнуть к нему и полюбить в короткое время этого доброго, ласкового человека. За ней подбежала и княжна Аля, подошёл и Андрюша.
– Довольно, дети, играть сегодня. Я пришёл к вам, чтобы рассказать одну небольшую быль, которая захватила меня сегодня всего. Надеюсь, вы охотно выслушаете её, – далеко не спокойным голосом произнёс князь.
– Рассказывай, рассказывай, папа! Я так люблю тебя слушать! – прыгая, кричала княжна Аля. – Как это интересно, должно быть! Ты говоришь, это быль? Значит, то, что ты собираешься рассказать, правда? – суетилась она, усаживая в кресло отца.
– Да, это случилось со мною, когда я был молод, – произнёс князь и сел.
Княжна поместилась на скамеечке у его ног. Андрюша и Сибирочка присели несколько поодаль на стульях.
– Это было давно, девять лет тому назад, – начал князь, и голос его дрогнул при этом. – Однажды по большому сибирскому лесу ехали сани, запряжённые парой лошадей. Была ночь и стужа, бушевала метель. Путников было трое в возке: отец, малютка-дочь и её кормилица-няня. Мать девочки умерла лишь два месяца тому назад, и её овдовевший муж ехал со своей девятимесячной дочуркой в имение друга, находившееся в глуши Сибири, чтобы развеять хоть немного свою тоску после смерти любимой жены.
Вдруг нежданно-негаданно на путников напали волки. Спасенья не было, и молодой отец, боясь за участь своего дитяти, велел ямщику остановиться, вышел из саней, снял с себя шубу и, закутав в неё ребёнка, привязал его к дереву ремнём, чтобы волки не могли добраться до малютки. Он едва успел сделать это, как звери бросились на несчастных путников и загрызли их почти всех насмерть. Только отец девочки спасся каким-то чудом. Охотники из ближайшего посёлка услышали крики и стоны в лесу и поспешили на помощь как раз вовремя. Несчастный путник ещё дышал. Они подобрали его и унесли к себе в посёлок.
Ребёнка же не нашли. Вскоре охотники дали знать другу путника о месте нахождения несчастного. Друг приехал и увёз больного за границу. Здесь его болезнь приняла тяжёлый оборот. Четыре года больной пробыл в чужой земле и только посылал оттуда письмо за письмом в русские газеты, в Россию. Это были публикации с просьбами вернуть ему пропавшего ребёнка или сообщить что-либо об участи последнего. Но никто не мог сделать этого. Дитя не находилось… Девочка не пропала, однако. Как потом выяснилось, на другое утро после нападения волков её нашёл в сибирском лесу старый птицелов. Он взял малютку к себе и воспитал её как умел. Этого птицелова люди звали дедушкой Михайлычем…
Тут дрожащий и без того голос князя задрожал сильнее и разом оборвался. Во всё время своего рассказа он не сводил глаз с Сибирочки, следя за ней. Сначала девочка вспыхнула до корней своих белокурых волос, когда князь упомянул о привязанном в дремучей тайге на дереве ребёнке. Потом прозрачная бледность покрыла всё её нежное, прекрасное личико. Синие глаза её расширились и, горя ярко-ярко, впились теперь в лицо князя. Её сердечко забилось так сильно, что она должна была прижать к нему руку, как бы сдерживая его удары…
Взор князя встретился с взором ребёнка.
Точно молния сверкнула перед обоими в этот миг.
Точно солнце засияло и озарило всё то, что находилось до сих пор в тумане. Неописуемое волнение охватило обоих. Князь как будто преобразился. Грусть исчезла с его лица… Безумная отцовская любовь и бесконечная нежность изменили это преображённое, благородное, не по годам состарившееся лицо…
Едва владея собою, он привстал немного с кресла, трепещущий, взволнованный, бледный, и протянул вперёд руки… Поднялась машинально со своего стула и Сибирочка. Она вся трепетала, вся дрожала от непонятного ей волнения. Князь шагнул к ней навстречу.
– Это дитя… это… ты… ты была… моя крошка… моя дочь… моя Сибирочка! – прошептал он чуть слышно, и слёзы хлынули из его глаз.
– Папа! – прозвенел милый и нежный голосок, вырвавшись из самой глубины детского сердечка, и дрожащая Сибирочка упала на грудь отца.
Прошла минута… может быть, две… может быть, три минуты… может быть, целый час прошёл. Но этот час показался одной минутой отцу, ласкавшему свою найденную любимую дочурку…
Тихое, чуть слышное всхлипывание послышалось подле счастливых отца и дочери. Вскоре оно усилилось и перешло в громкое рыдание. Это плакала мнимая княжна Аля горькими, неутешными слезами.
– О, Боже мой, Боже мой, – всхлипывая и задыхаясь в своём волнении, лепетала девочка, – теперь не я, а Сибирочка будет настоящей княжной, а меня отдадут на её место в цирк или туда, откуда её взяли. Я не хочу! Я не хочу этого… не хочу! Ах, я несчастная, несчастная!.. – И она ещё горше залилась слезами.
Белокурая головка Сибирочки с трудом оторвалась при этих словах от родимой груди. Она соскользнула с коленей отца, быстро приблизилась к рыдающей девочке и обняла её.
– Аля, милая, не плачь, – прошептала она, – ты останешься со мною у папы… Я попрошу его оставить тебя с нами… Ведь ты же не виновата ни в чём. Да-да, папа добрый и оставит тебя. Мы будем жить все вместе… ты, я и Андрюша. Ведь правда, папа? Правда?
– Правда, дитя моё, правда, милая моя крошка! – поспешил ответить князь. – Всё будет по твоему желанию. Я исполню всё, что ты хочешь. Ты столько горя перенесла, моя малютка, что будущая твоя жизнь должна быть полна радостей и света… Я был сегодня у госпожи Вихровой. Благодаря моим хлопотам её освободили. Она покаялась во всём… Я обещал ей заботиться о её дочери так же, как и о тебе, моя Сибирочка, так же, как и об Андрюше, которого воспитаю, не жалея ничего. Ты рада, не правда ли, моя крошка? – спросил князь, нежно целуя дочь.
Андрюша, весь сияющий и красный, жал его руку. Аля обнимала его. Сибирочка прильнула к его груди.
– А теперь ты расскажешь мне всё, что пережила моя дочурка; я хочу знать всё, – обратился к Андрюше князь, и мальчик поспешил исполнить его желание.
Глубоко взволнованный и потрясённый, выслушал отец полную печальных событий повесть о приключениях своей маленькой дочери. Его сердце то сжималось, то учащённо билось. Он не сдерживал слёз, обильно струившихся по его лицу.
Когда мальчик рассказал о том, как чёрная Элла вырвала Сибирочку из рук Зуба (Андрюше уже успела его маленькая подруга сообщить об этом), неожиданно на пороге комнаты появился лакей и почтительно заявил о приходе новой посетительницы из цирка. И не успел князь спросить, что это за посетительница, как в дверь залы просунулась чернокожая сильная Элла с букетом дешёвых весенних цветов в руках.
– Будь здоров! Будь здоров! – залепетала, сверкая глазами, белками и зубами, негритянка новую, выученную ею, очевидно недавно, фразу и, подойдя к Сибирочке, сунула ей в руки цветы.