Тогда я задрал голову вверх и проорал то, что просилось на язык.
Ветер взвыл с новой силой.
То, что теперь пикировало на равнину, больше всего напоминало не раз упомянутого мной «хреноглазого блядозавра». Если он может существовать, то должен выглядеть именно так.
«Где у этой дуры кнопка „Гейм овер?“» — прошептал я, окончательно охрипнув.
Лили неподвижностью по-прежнему походила на каменную бабу.
Врезать бы ей по затылку, чтобы заткнулась…
И все же я не решился вмешаться в происходящее. Слишком уж едиными казались небесные монстры, камень курганов и почти неразличимая в снежной круговерти женская фигура цвета темной крови.
Я плюнул и кубарем скатился с холма.
Бешеная тетка знает, что делает, а вот Джеймс… мужик, кажется, не на шутку перепугался. Только бы не ломанулся в панике к машине. Заблудится — ищи его потом по степи!
К счастью, у англичанина хватило ума оставаться на обочине. Он сидел на земле и дрожал.
Я примостился рядом и спросил, перекрикивая шум ветра:
— Что Лили говорила о своих целях?
Я тщательно подбирал слова, чтобы интеллигентный англичанин понял.
Те выражения, которые вертелись на языке, вряд ли изучают в университетах.
— Она говорила… она говорила… будет вход… проход… задний… но, дальний проход… проход в другие миры. Надо наблюдать… контроль… контроль дороги…
— И надолго это? Не знаешь?
Джеймс, к моему удивлению, понял:
— Одна ночь. Она спешила. Это сегодня.
Я лишь хмыкнул в ответ. Естественно: все когда-нибудь кончается.
— А вы уверены, что это добро? — вдруг тоскливо спросил Джеймс.
— Что — добро?
— Иные миры — добро?
Он взглянул вверх.
В нескольких метрах над нами зависла зубастая пасть — только пасть, ни тела, ни лап, ни плавников.
Джеймс уткнулся лицом в землю, съежился, ожидая удара.
Я погрозил пасти кулаком:
— Кыш! Пшла нах!
Морок рассыпался снежной крошкой.
— Не знаю, добро ли, но прикольно.
Англичанин не ответил.
И почти сразу же все закончилось.
Ветер стал просто ветром, а снег — снегом. Теплый циклон мчался над степью, белые хлопья были мокрыми и липкими.
Лили, шатаясь, спустилась с кургана.
Обратную дорогу я почти не помню.
Сначала мы с Лили тащили потерявшего сознания Джеймса. Потом он пришел в себя, и я погнал его на пинках, но женщина стала сдавать, и мы волокли ее, кряхтя от тяжести. Ставил палатку и раскочегаривал печку я уже на автомате, почти не понимая, что делаю.
А утром было тепло и безветренно.
Из низких туч сыпались редкие снежинки.
Степь — девственно белая: ни одного следа, даже на дороге, только темный силуэт каменной бабы на горизонте, между белой землей и серым небом. Но и ее было почти не видно за кисеей падающего снега.
«УАЗик» завелся почти сразу, словно отдохнул за ночь. Впрочем, теперь бы я поверил и в мистические причины вчерашнего отказа техники.
Я сфотографировал на прощание вид на курганы, и мы тронулись.
Лили молчала всю обратную дорогу, и только незадолго до того, как мы въехали в город, о чем-то заговорила с Джеймсом.
— Она хочет знать значение слова «прикольно», — перевел англичанин.
Я растерялся:
— Интересно. Увлекательно. Необычно. Открывает перспективы.
— Йес, — кивнул переводчик. — Не есть добро. Есть прикольно.
Он повернулся к сидевшей сзади Лили и быстро залопотал по-английски. Я не прислушивался — надо было следить за дорогой. Машина «юзила», свежий снег — что жидкая грязь, того и гляди занесет. Но вдруг разобрал, как Лили явственно произнесла:
— Прикольно…
Автоматически взглянул в зеркало заднего вида — и встретился глазами с ее отражением. Негритянка смотрела оценивающе и одновременно — удивленно, словно купила в супермаркете банку шпрот, открыла и обнаружила там красную икру.
И сразу же краем сознания скользнула мысль о том, что обязательно надо приехать в Ивантеевский заказник весной. На майские праздники как раз есть возможность… 30 апреля — можно на работу не ходить, отпроситься, к вечеру как раз на курганах буду…
Ключ-камень
Историю эту рассказывают всем первокурсникам истфака. Ведь по монографии А. А. Сергиенко «Бронзовый век в Западной Сибири» учатся до сих пор: за последние десять лет ничего более толкового не написано. Конечно, в самой книге о последнем годе жизни профессора нет ни слова. Но каким-то мистическим образом каждое новое поколение студентов узнает легенду, все более и более обрастающую деталями. Я-то сама была в той экспедиции, все при мне происходило. А сейчас чего только ни придумывают…
Зачем Андрей Анатольевич взял с собой на раскопки в Карасево жену, Алевтину Ивановну? Кое-кто Андрея Алексеевича теперь за это осуждает, но тут как посмотреть…
Алевтина Ивановна к тому времени уже давно была на пенсии, но летом вместе с мужем обязательно выезжала «в поле». Сплетники утверждали, что она это для того делала, чтобы караулить своего ненаглядного от приставаний всяких молоденьких свиристелок. Может, и правда. По-молодости-то на Сергиенко женщины гроздьями вешались. Да и с возрастом старик обаяния не потерял. Представьте себе: грива седых кудрей, рыкающий бас, а фигура такая, что не монографии писать, а бревна ворочать… Алевтина Ивановна рядом с мужем совсем пташкой казалась: худенькая, миниатюрная. Только были они тем, что называется «пара». Говорят, она уже работала лаборанткой на кафедре, когда Сергиенко после армии поступил в университет. Влюбилась Алечка в него беззаветно, да и он из всех прочих ее на всю жизнь предпочел. Может, и гулял от нее, да только теперь никто правду не скажет. Дела давно минувших дней. Те дамочки, кто к красавцу-историку когда-то клинья подбивали, правнуков нянчат.
В тот, последний, год у Алевтины Ивановны зимой случился инсульт. К счастью, не сильный, ее не парализовало, только речь стала невнятной, да еще… Ну как сказать… Не то, чтобы умом она тронулась, просто забываться стала. Идет по улице — и вдруг остановится и стоит. Куда шла, зачем — не может вспомнить.
Единственный сын Сергиенко к тому времени давно уже в Москве жил. Оставлять Алевтину Ивановну в городе одну Андрей Алексеевич побоялся. Сиделку нанимать? Не принято как-то. Да и какие зарплаты у профессуры в девяностых были — сами помните. На что нанимать? Вот и взял Андрей Анатольевич жену с собой. Думал, небось, что в лесу на свежем воздухе да среди молодежи ей легче станет.
В первые дни так и было. Алевтина Анатольевна хорошо себя чувствовала, весело хлопотала в лагере. Профессор попросил девушек присматривать за женой, но шли дни, и вроде получалось, что в помощи пожилая женщина не нуждается. Котелок с костра снять да рассортировать находки — на это у нее силы хватало. А чего-то большего ей и не нужно было делать. Так что все о болезни жены профессора забыли.
А зря.
Экспедиция оказалась неудачной. Ничего нового раскопки не приносили. Вскрыли культурный слой, дошли до городища бронзового века. Только, видать, небогатое было городище: нашли разрозненные черепки, да каменные грузила, да парочку-другую женских украшений. И — все.
Потом Андрей Алексеевич решил посмотреть давно интересовавший его ложок. Круглый такой, ровный, словно гигантская вогнутая линза. По краю — сосны вековые, а внизу — чистая трава, ни одного деревца. Странное место. И разговоры про него всякие ходили. Что, дескать, если встать в середке лога, то что-то странное со временем творится. Кажется, что пробыл там пару секунд, а на самом деле несколько часов прошло. И, что самое интересное: если кто в эти часы мимо лога проходит, — никого не увидит. Словно был человек, потом исчез, потом снова появился.
Экстрасенсы в Карасево приезжали, уфологии всякие. Что-то мерили, туда-сюда вокруг лога ходили. Зарегистрировали энергетическую аномалию. Но что археологам эти аномалии? Они-то всегда в необычных местах работают. Как будто на каком-нибудь древнем кладбище, раскопать которое удачей считается, будет обычная энергетика.
К тому же Карасевские увалы — вообще место непростое. Две тысячи лет назад, до нашествия хунну, жил там особый народ — кулайцы. Были они великими искусниками и колдунами. Делали бронзовое оружие да украшения, торговали со всей Степью. Ведь для того, чтобы с металлом работать, не только руда нужна, но и лес. И, главное, знание, как превратить кусок самородной меди в острый клинок или в заговоренную подвеску для девичьего убора. А в древности умения эти считались чем-то сродни ворожбе и хранились от чужих в глубокой тайне.
Потом волны переселения народов оттеснили древних умельцев на север, к устью Оби. Но и до, и после кулайцев на Карасевских увалах селились люди. Место удобное: высокое, сухое, со всех сторон реками да болотами защищенное. Хлеб, правда, в тех краях не очень родится. А вот тайга хороша: сплошные корабельные сосняки. Для охотников и рыболовов, которые веками жили в тех краях, — настоящее раздолье. Вот и получились там городища, словно вафельный торт: два, три, а то и четыре культурных слоя, разделенные между собой наносами пустой породы. Придет одно племя, поживет, потом сгинет на сотню лет. Зарастет земля травой, скроет старые кострища — и на том же месте селится новое племя, с другой культурой.
Но это я что-то отвлеклась… В общем, начал копать Сергиенко в том ложке и сразу понял, что тут материала на пару диссертаций хватит. Сейчас этот памятник называется «Метеоритным капищем». А тогда пометили просто как «культовое сооружение». Описания его в любом учебнике есть: в центре земляной линзы — площадка метров десять, вокруг которой — тринадцать камней каждый примерно с лошадиную голову размером. Восемь камней расположены точно по сторонам света, еще четыре — в точках восхода и захода солнца в дни летнего и зимнего солнцестояний. А вот последний, самый большой камень, на котором несколько знаков выбито, ни с каким астрономическим ориентиром не совпадает. До сих пор загадку его расположения не отгадали.