а репортажи с «олимпусовской» «мыльницей». На пресс-конференциях захлебывался слюнями, глядя на то, чем обвешаны профессиональные фотографы. Теперь и у меня — вполне приличная машинка.
Купил я Nikon в среду, а в субботу решил реализовать еще одну мечту-не мечту, но давнюю задумку: съездить в Немецкую пущу. Есть километрах в сорока от города такое место. В столыпинские времена кусок земли на берегу Иртыша купил какой-то барин с немецкой фамилией. Сам лишь раз удостоил своим появлением наш всеми богами проклятый Степной край. Полюбовался на полынные дали, на белую от соли землю и — ввалил деньги в то, чтобы вырастить здесь лес. Сложно сказать, зачем ему это понадобилось. Но в распоряжении для нанятых лесников написал: «Разбить дубраву по примеру степных уездов Крыма и Южной Малороссии». Хм… Нашел Крым… Но, что самое удивительное, сосны, дубы и липы прекрасно прижились на наших солончаках.
В гражданскую лес не свели потому, что был он молод и еще не годен на дрова. Рос и рос себе, никому не нужный. Перед войной агрономы придумали лесополосы, и Немецкая пуща стала опытным хозяйством. А потом на территорию наложила лапу лесная охрана и разбила рядышком питомник новогодних елей. Теперь посреди степи — несколько сот гектаров векового леса. Удивительно красивое место!
С поездки в Немецкую пущу и началась та история, после которой у меня появился очень странный снимок, приводящий в недоумение всех уфологов. И не менее странное ощущение в душе, которое я и сформулировать толком не могу. Но лучше по порядку.
Говорят, Земля имеет форму чемодана: где-нибудь на углу люди да встречаются. Я сел в рейсовый «Икарус» и сразу увидел знакомое лицо. Год назад инспектор ГУПРа (Управления природных ресурсов) Виктор Андреевич Березин позвонил в редакцию и попросил прислать корреспондента на заседание комиссии по утверждению плана застройки Атаманского сквера.
— Сашок, для тебя работа: можно опять устроить добрый скандал, — сказала мне шефиня.
— Угу, — ответил я. — Но тема-то вроде писаная?
— Ничо, найдешь нюансы, — нахмурилась шефиня.
Ладно, попытаемся. Хотя тяжба вокруг сквера тянулась уже пару лет, и газеты обсосали ее со всех сторон.
Началось все еще где-то в середине девятнадцатого века, когда царским указом была запрещена застройка старых кладбищ. Дескать, мало ли какая зараза из могил может повылазить… У нас чуть севернее Бугорского форштадта было Атаманское кладбище. При Александре II его превратили в сквер, оставив лишь памятники самым заслуженным казакам. Во время русско-японской здесь торжественно хоронили умерших в госпиталях полных Георгиевских кавалеров. После семнадцатого года «идеологически чуждые» монументы снесли, а сам сквер переименовали в «имени Пролетарской революции». В пятидесятые на окраине бывшего Бугорского форштадта построили кинотеатр. Тоже своего рода монумент в стиле сталинского ампира. Вот из-за него весь сыр-бор и разгорелся.
Новые хозяева «очага культуры» решили расширить бизнес и построить рядом с кинотеатром развлекательный комплекс: танцзалы, ночной клуб, боулинг. В центре города квадратный метр земли стоит столько, словно он вместо асфальта вымощен золотом. А тут, понимаете ли, какие-то чахлые кустики место занимают. Идея эта понравилась и городской, и областной администрациям. Не знаю, кто и сколько с этого строительства собирался получить, но «просто так» у нас подобные вопросы не решаются. Однако возмутились краеведы и прочие общественники. Первая статья про сквер (который к тому времени снова стал Атаманским) называлась «Танцы на гробах».
Потом начались забавные вещи. Через какое-то время парочка известных краеведов внезапно обнаружила не публиковавшиеся планы старого города, на которых кладбище уползало метров на пятьсот — подальше от кинотеатра. Правда, у одного историка оно смещалось к северу, у другого — на запад. А один из этих краеведов вскоре за свой счет издал полное собрание своих бесценных краеведческих сочинений.
Потом обнаружилось, что Российская Федерация царские указы не ратифицировала. То есть, если по закону, то строить можно. На архитектурной выставке уже демонстрировали макет досугового супер-комплекса. Проектировщикам оставался один шаг: получить разрешение на вырубку сквера. И вот тут случилось то, чего никто не ожидал. И чему я был свидетелем. Ответственный за экологическую экспертизу проекта Виктор Андреевич произнес на заседании комиссии долгую и прочувствованную речь: «загазованность атмосферы в центре города», «регулярное превышение предельно допустимых концентраций загрязняющих веществ», «недопустимость потери значительного участка зеленых насаждений». И так далее, и тому подобное. Великолепный пример канцелярской трескотни, суть которой: «Нет, и точка!»
ГУПР — федеральная структура, более или менее не зависимая от областной администрации. На него пытались давить, но у него откуда-то взялись деньги, и в запущенном до этого скверике начали срочно сажать молодые елочки и разбивать цветники.
Так что общественники, эти полусумасшедшие старички с кучей амбиций, к которым никто серьезно не относится, в тот раз победили. Пожалуй, единственный на моей памяти случай. Не было новой экологической экспертизы. Кинотеатр обанкротился, а перекупившие его дельцы не решились ввязываться в драку. Да еще телевизионщики на каком-то празднике прижали к стенке областного митрополита вопросом: «Угоден ли Богу вертеп разврата на православном кладбище?» Митрополит, видимо, был не в курсе интересов областной администрации и промямлил что-то вроде «Грешно такое».
И вот теперь герой одного из самых громких городских скандалов ехал со мной в одном автобусе. Виктор Андреевич тоже узнал меня, спросил:
— Далеко ли направляетесь?
— В Немецкую пущу.
— Вот как? А нам по пути…
В дороге мы развлекались, сплетничая о чиновничьих перестановках. Самого Березина, как он сам выразился, недавно «ушли на пенсию», так что я мог похвастаться свежими слухами. Уже подходя к лесу, я вспомнил историю с кинотеатром:
— Честно говоря, я тогда поразился вашему мужеству.
— Мне по-другому нельзя, — устало улыбнулся Виктор Андреевич. — У меня договор.
— С кем?
— С союзом леших и кикимор. — Мой собеседник лукаво прищурился: дескать, как я прореагирую на такое заявление? — Очень давно, когда я был младше, чем вы сейчас, я дал клятву, что ни действием, ни бездействием, ни по злому умыслу, ни по недомыслию не буду усугублять вред, наносимый людьми Земле-матушке, а при возможности — буду сокращать его.
— Хм, — я решил проигнорировать «союз леших». — Ну и формулировочка…
— А что?
— Как можно обещать не делать что-то «по недомыслию»? Ведь это — когда чего-то не знаешь?
— Учиться, учиться и еще раз учиться. И еще — головой думать…
С этого мгновения начались чудеса. Правда, я понял это потом.
Августовский лес встретил нас душистой прохладой. Хм… «Встретил прохладой». Вроде расхожее, пустое выражение. А ведь так оно и есть. Пока мы топали по пожелтевшей уже луговине, казалось, что солнечные лучи протыкают меня насквозь. Но стоило очутиться под кронами — словно кондиционер включили. Здесь пахло древесной прелью, грибами, медвяными лесными цветами.
— Люблю я Немецкую пущу, — глубоко вздохнул Виктор Андреевич. — Воздух здесь особенный. И грибов даже в сухое лето — валом. А уж в такое благодатное, как нынешнее…
Действительно, все говорили, что лето выдалось доброе: весь июль то парило, то обрушивались стремительные дожди, и что ни день — по небу плыли радуги. А ягоды на рынке стоили раза в два дешевле, чем в прошлом году.
— Я вообще-то фотографировать собрался, но мама просила чего-нибудь на жарешку привезти…
— Будет вам на жарешку. Я тут такие места знаю — можно ведрами брать.
И мы зашагали по тропинке вглубь пущи. Вообще-то я в лесу не новичок, турклуб многому научил. Но такого я не видел ни разу. Грибы сами выбегали нам под ноги: целые поляны лисичек, словно земля усеяна золотыми монетами; шеренги подберезовиков, плотные, как гномский хирд; боровики-воеводы на пригорках; нестройные толпы разнокалиберных подосиновиков — это пошли в атаку пановские «красные шапки»… Я разрывался на части, не зная, что фотографировать в первую очередь. Деревья определенно позировали мне. Вот липка на полянке, классическая, как в школьном учебнике. Вот согнутая тяжестью ягод облепиха. Вот рясная черемуха — ягод столько, что среди них не видно возящихся в ветвях черноголовых пичуг. Вот дуб: в развилке — огромное, метра два в диаметре, гнездо, и из него блестят чьи-то любопытные глаза. Да еще Виктор Андреевич то и дело показывал мне те вещи, которые я, может быть, сам бы и не заметил:
— Вон, смотрите: башмачок крупноцветный. Семейство орхидные. Встречается в основном на севере области, да и там почти исчез. Внесен в «Красную книгу». А тут — пожалуйста.
Я с сомнением покосился на невзрачные листочки.
— Интересно, как он сюда попал?
— Птицы принесли семена на лапах, а он и прижился. Лес опресняет подземные воды, здесь за сто лет почвы стали менее засоленными, чем вокруг…
К разговору о союзе леших мы вернулись, только когда сели перекусить. Виктор Андреевич подобрал где-то забавную коряжинку и теперь обстрагивал ее. Получался сидящий в философской задумчивости чертик.
— Было это на Алтае. Я там на практике после института работал. Как-то раз умудрился заблудиться. Заночевал в тайге…
Старик замолчал, погрузившись в воспоминания.
— И что дальше? — Не утерпел я.
— Под утро разбудил меня леший. Там, в горах, дикая нечисть сильна и не очень-то боится людей. Может и посреди дня явиться, начать морочить… Ну, мы поговорили… Потом он вывел меня к экспедиции.
— А почему вы про «союз» говорили?
Виктор Андреевич рассмеялся:
— Ну, это уже я сам придумал. Конечно, нет никакого союза-профсоюза. Просто у меня такое чувство: если с одним лешим договориться, то об этом вся нечисть Земли знать будет. Словно у них единый разум.