Я покачал головой, но ничего не сказал. Забавно: живет человек, работает. Вроде — как все. Чиновник. Обыватель. А в душе — поэт…
Словно в ответ на мои мысли, Виктор Андреевич продолжил:
— А еще мне иногда кажется, что ничего в ту ночь на Алтае не было. Привиделось мне, почудилось. Просто как-то надо себе объяснять, почему нельзя иной раз против совести идти. Знаешь, Саня, в жизни очень часто бывает: очень хочется уступить, смириться, сделать, как все. Все взятки берут, все живут для себя. Чем я хуже? Но — нельзя. Почему? Не знаю, даже как сказать…
— А патамушта! — Хохотнул я.
— Что?
— Это мы еще в школе так говорили. Оставит учительница тебя после уроков и начинает допрашивать: «Объясни, почему ты это сделал, то сделал?» Нужно характер выдержать, посмотреть ей в глаза и сказать: «А патамушта!»
— Вот подлецы! — Виктор Алексеевич откинулся на спину, подняв к небу чертика.
Повертел его перед глазами, полюбовался:
— Держи, Александр! Дарю!
Чертик уютно устроился у меня в ладони, потом переселился в кофр к Nikon`у.
После обеда мы еще побродили немного. Жестяный короб в рюкзаке Виктора Андреевича быстро наполнился, и он засобирался домой. Я проводил его до опушки. Минут двадцать смотрел вслед, пока не понял, кого он мне напоминает: одну из фигурок-нэцке, что стоят у мамы на полочке. Какой-то дорожный бог: худой жилистый старик с котомкой, шагающий так, словно и позади, и впереди у него — сотни и сотни километров.
Потом я «поймал» еще несколько обалденных кадров: лучи низкого солнца пробиваются сквозь листву, окрашивая все в призрачно-зеленый цвет. Заночевал в неглубоком логу, который пересекает пущу. По его дну сочится крохотный ручеек. Рождаясь из робких родничков, он никуда не впадает: выбежав за опушку, истончается, исчезает, прячется обратно под землю. Но под древесными кронами порой разливается в ширину до целого метра. Возле одной из таких бочажинок, в смородиновой духоте прибрежного затишка, я поставил палатку. Развел костерок, вскипятил чай. Долго сидел, глядя в огонь и думая о том, что Немецкой пущей можно лечить глубокие депрессии и прочие душевные заболевания. И еще в голове у меня почему-то все время крутились слова Березинского договора. Странная фраза, странные слова. Сейчас так никто уже не говорит…
Попытался представить себе ту алтайскую ночь, о которой рассказывал Виктор Андреевич. Горный лес — особый: сторожкий, суровый. По нему и днем-то блукать — не в радость, а уж если в темноте… И все-таки… Березин — не тот человек, чтобы из-за страха под что-то подписываться. Свой он и в тайге, и в горах. Наверное, дело в том, что нужно остаться один на один с ночью, найти время прислушаться к шороху листвы и к тем таинственным звукам, которыми полон лес. Интересно, а что бы я сказал лешему, приди он сейчас с текстом договора? Ведь такое решение — на всю жизнь…
— Но тогда жизнь будет иметь смысл, — пробормотал я вслух.
Когда сидишь у костра, можно разговаривать с самим собой, все равно никто не услышит:
«Ни действием, ни бездействием, ни по злому умыслу, ни по недомыслию…»
А ночью пришла гроза. Молнии сверкали так, что из палатки сквозь два слоя ткани были видны контуры деревьев. Наверное, это была последняя за лето гроза: в конце августа если и идет дождь, то долгий и нудный, как передовая статья в каком-нибудь корпоративном издании.
Я задремал под стук капель по тенту и проснулся от голосов. Разговаривали двое:
— Старый обещал привести наследника.
— Но он же ничего не сказал. Никакого знака не подал.
— Может, хочет, чтобы мы сами решили? Глянь-ка на него, Полевик, ты с людьми чаще встречаешься.
— Хорошо. Жаль, если Знающих станет меньше.
Под боком у меня был топор, но выработанные годами репортерства рефлексы заставили поступать по-другому. Когда молния на входе в палатку осторожно поползла вверх, я уже держал в руках Nikon и нажимал на «быструю съемку». По глазам полоснуло вспышкой, раздался топот — и тишина.
Потом я много раз пытался понять: что же мне удалось заснять? Вход палатки распахнут, словно его кто-то держит снаружи, между краями ткани — серые разводы и четыре ярких точки. Две — золотистые, две — зеленые. Вроде похоже на глаза.
Показывал фото уфологам, но и они сомневаются. Рассуждают об «энергетических сущностях» и прочем таком… Хотел сходить к колдуньям, которые у нас в газете объявления публикуют, но посмотрел на одну, приходившую в отдел рекламы, и решил, что не стоит…
И еще… Через пару месяцев после поездки мне пришлось писать некролог: умер Виктор Андреевич Березин. Я «уперся рогом», поговорил с теми, кто знал его лучше меня, и вместо стандартного «формата» получился полосный очерк. А что я еще мог сделать для хорошего человека?
Разве что перестать «откручиваться» от экологической темы, которую на меня упорно «навешивала» шефиня. Я перезнакомился с биологами в университете. Они зовут меня съездить следующим летом в Васюганские болота. Будет экспедиция, будут определяться возможности организации там заказника. Им нужен фотограф, готовый работать бесплатно: ученые сами за командировку не получат ни копейки, университету удалось найти деньги только на дорогу и питание. Отпуск за свой счет шефиня обещала… «Ни действием, ни бездействием, ни по недомыслию, ни по злому умыслу…»