высказав им несколько приветствий, начал описывать им, как мне нравится их местоположение и в особенности восхитительная гора! Жена же его, сидевшая на постели, вдруг самым громким голосом вскричала: Черт бы эту гору взял, взвалили бы ее тебе на шею! Я испугался и вообразил, не попал ли я к сумасшедшим? Мне казалось ненатуральным, чтобы на мое ласковое приветствие, вежливость отвечали мне так грубо и с каким-то ревом. Однако я вспомнил по рассказам других, что она и в большом обществе, когда жила в городе, не отличалась лучшим обращением, а потому я обратил все это в шутку и уверял, что действительно здесь хорошо и мало-помалу мы все-таки ознакомились.
Возвратясь в город, я узнал еще новое печальное известие: нашествие неприятеля на Москву. Это доставило мне много страданий, как о моем милом отечестве, так и о моих родных, у которых не было иного приюта, как только одна Москва. Страхи умножались, а отдаленность расстояния лишала меня возможности быть участником в разделении несчастий. Все будущее представлялось очень грустным и мрачным; почта еще не приходила из Москвы, и наши приятельские беседы стали [л. 18] чаще. Мы уже думали, что при несчастном случае можем и мы погибнуть, ибо что будет значить чиновник без начальства, а что будет значить начальник, когда здешний отчаянный народ узнает о перемене! Как в Сибири мы были безопасны от нашествия неприятеля в столицу, так ужасны могли быть последствия при изменениях в правлении. В такой тревоге прошла неделя, а на другой мы получили сведение, что Москва уже взята неприятелем, и мы совершенно упали духом. Служебные дела пришли в полный застой, и мы занимались единственно только одними известиями о ходе войны. Удивляло меня чувство некоторых ссыльных: они плакали, как о потере своей собственности и незаметно было даже и тени какого-либо духа возмущения ни в одном месте. Какая настала для нас радость и какое торжество, когда мы получили весть, что французы вышли из Москвы и ретировались обратно по своим кровавым следам! Мы ежеминутно оживали, воспрянули духом. Впрочем, чувство это известно всем любящим свою родину, свое отечество.
1813-й год
Вслед за этим я получил письма. Первое – от меньшей сестры, что она приехала в Петербург, второе – от зятя. Он уведомлял меня подробно, как до вступления неприятеля главнокомандующий успокаивал жителей Москвы123, чтобы они не боялись и оставались на своих местах жительства, но это ж, однако, нимало не останавливало никого от предохранения своих вещей. Все живущие в доме с ними выбрали в глухом и темном месте кладовую, снесли туда свои пожитки и заложили их кирпичами. За неделю до прихода неприятеля уже многое множество выехало семей из Москвы, а за два дня является мужик из деревни знакомой помещицы, которая пригласила их к себе, чему, конечно, наши обрадовались, но выехать было не на чем, пешком же для моей больной матери было немыслимо отправиться. К счастию, однако, нашли какую-то лошаденку с телегой, купили ее и что только можно было увезти с собою в узелках, то и положили. [л. 18 об.]
Доброта и гостеприимство Г-жи И.; несколько моих родных прожили у ней около 3-х месяцев. Когда неприятель вышел из Москвы, то жители, бывшие поблизости, возвращались к своим домам и находили одни развалины, полное опустошение; следы пожара обезобразили древнюю столицу. Сестра узнала, что кладовую, где было спрятано их имущество, разграбили дотла, а к болезни матери прибавилось еще горе, именно: монастырский ее домик сгорел, но я был рад хотя тому только, что они остались все живы.
В это время меня командировали для осмотра земель, занимаемых братскими народами, чтобы исчислить, сколько обрабатывается ими земли под хлебопашество, но, не докончив этого поручения, по предписанию немедленно возвратился в город, где по приезде получил новое предписание: ехать с губернским стряпчим для следствия по доносу на тайшу124 в Тунк125. Надо сказать, что тайша – это есть управляющий братскими родами, а что такое род, это можно объяснить так: кто некогда был старший в семье и семья эта размножилась до тысячи или сколько бы ни было, то в тайши всегда выбирали наследников первого поколения, которые и были как владетельные. Братские народы, также как и мунгалы, веры идолопоклоннической. Шуленги126 управляют маленькими частичками, и это звание наследственное; все же они непосредственно подчинены тайше. По прежним правам тайша мог казнить ему подчиненных, но под правлением России это право уничтожено. Не объясняя о существе моего поручения, скажу только о замеченных мною предметах. Переправясь из Иркутска через реку Ангару, тотчас переезжали величественную гору; дорога вся состояла из подъемов и спусков с одной горы на другую. На берегу Байкала вид гор поразил меня: они покрыты снегом; при подошве же их растут кедры, которые от густоты для дороги выжигаются. На одну гору мы подымались всю ночь, до утра и как мы 80 верст более поднимались, чем опускались, то в этом месте мы были близки к облакам, отчего туман, подобно облаку, закрывал все предметы. [л. 19] Холод был так велик, что я едва мог его переносить, а это было в Петровки. Наконец, увидя юрту, где нужно было переменять лошадей, я так ей обрадовался, что бегом во всю прыть направился к ней. Она оказалась без окон, с нарами и без потолка; только поставлены были от пола до крыши, что было отверстие для дыма, жерди, обмазанные глиною. Это составляет порядочный камин, и как я весь был покрыт сыростью, то и обсушивался довольно долгое время. Вследствии крутых гор мы ехали все время шагом, а я, считая, что по скорой сибирской езде 200 верст отмахать довольно одного дня, не запасся никакой провизией, а потому, если бы не мой товарищ, который был позапасливее меня, мне пришлось бы проголодать трое суток. Наткнулись было мы на одно селение между гор у берега моря и рассчитывали было там разжиться чего-нибудь горяченького, но даже и куска хлеба не могли достать. Здесь меня предостерегали, что нам придется переезжать речку, называемую Быстрая, которая течет с горы, извиваясь около ее; она от самого малого дождя увеличивается чрезвычайно и тогда уже нет возможности переезжать ее, пока не убудет вода. Случалось, сказывали, что целые воза, не устоявшие против воды, уносились с лошадьми вниз и потом пропадали в пропасти. Говорят, что она уходит в землю и потом показывается в другом месте. Издали слышал я шум ее и, когда подъехал, то эта речка представилась мне каскадом. Пока казаки разыскивали брод, я рассматривал местоположение: места картинные, но мрачные. Везде ущелья гор и лучи солнца едва проникают туда, да и то не во все места. Когда брод был найден, я сел в повозку и, так как она была довольно нагружена, то и не всплыла. На дне речки одни вымытые каменья различной величины. Еще проезжали другие речки бродом же, но те, хотя также быстры, но не опасны. Подымаясь на одну гору бывшие со мною рассказывали историю: на горе этой лежит большой камень и называется шаманским; мимо него [л. 19 об.] не должна ходить женщина и в особенности беременная. Одна из женщин, не боясь такого предания, пустилась мимо и уверяют, что умерла, не перешедши его. Все братские, проходя мимо него, и поныне кладут у камня березку.
Выехавши на степь, показались юрты или жилища братских. Подъезжая к Тунке, где мы должны были остановиться, увидели крепость для пограничных караулов. Мы остановились в слободе, довольно порядочной, в доме бывшего князя Горчакова, уже умершего, сосланного и приписанного к сему селению127. Дом по тамошнему большой и на прекрасном месте. Я очень был доволен, что в гостиной имелся камин, перед которым я подолгу засиживался вечерами; днем там огонь, а ночи же довольно холодные. Мы приехали вечером, а потому ничего в окружности нельзя было видеть; поутру же, вглядевшись в окошко, увидел черные облака и думал, что скопляются тучи, а после, когда солнце поднялось уже довольно высоко, то небо очистилось и все, что казалось мне облаками, ознаменовались горы и как будто бы очень близкие, не далее 4-х верст, но, по уверению жителей, до них не меньше 20. Меня очень занимало, что облака ходят несколько ниже вершин гор, но об этом я буду говорить после.
На третий день после нашего приезда мы поехали в улус за десять верст к тайше для ревизии его конторы. Там я узнал, что у них есть шаман – братский чародей, а мне давно хотелось увидать такого субъекта. Послали сказать, чтобы его приготовили. По окончании дел пошли в юрту, где уже находился шаман. Платье на нем было наподобие мантии с висячими змеями, по местам – бубенчики и разные железные фигурки. И все это при малейшем движении производило шум. Остроконечная шапка вышиною около аршина, как бы с рогами и с разными побрякушками; на ней было накинуто покрывало, закрывавшее все его лицо; впрочем, он скоро его откинул; два костыля в руках, тоже с железными бубенчиками. Когда мы сели за стол, то человек восемь его помощников сели на пол; шаман с костылями в руках [л. 20] начал ходить скорыми шагами и потрясая костылями, производил шум, жмурился, нагибался и потом застонал охриплым и страшным голосом, а когда запел, то помощники его, повторяя какие-то слова протяжными тонами, приводили его как бы в бешенство. Он более стал потрясать костылями и платьем, от чего все железо, находящееся на нем, издавало самый неприятный шум и голос его изменился. Затем, бросивши свои палки, схватил большой бубен и начал с ним прыгать, ударяя в него что было силы, беспрестанно опускал голову во внутрь бубна и губами производил сильное дрожание; лицо побагровело, глаза наполнились кровью, рот покрылся пеною. Я боялся за него, чтобы он не упал в огонь, около которого он, задыхаясь, прыгал. Наконец такой произвел шум, содрогаясь всем своим корпусом, что я невольно придвинулся ближе к стене и сказал, чтобы остановили его, удержали, но он все трясся и долго сидел без памяти, не говоря ни с кем ни слова. Так я и оставил его. Мне говорили, что они в бешенстве бросаются в огонь, стремительно выскакивают на крышу, режут себя ножом и делают предсказания, чего я уже не хотел ни видеть, ни слышать.