расстоянии и нас не замочит, так оставаться опасно будет, потому что нам сойти в то время будет нельзя, а непогода может продлиться несколько суток. Это испугало меня, и я тотчас же решился вернуться обратно. Спускаясь вниз весьма медленно от крутизны, я скоро устал, ноги задрожали, и я едва был в состоянии идти, как вдруг мне пришла блестящая мысль: ехать вниз верхом на палке. Задумано – сделано. Велел немедленно вырубить хорошую дубинку, и когда она была очищена, оседлал ее, взялся за один ее конец одной рукой, а другой за другой конец сзади и покатил. Проводники же, видя такое школьничество, просто помирали со смеху, говоря, что такого чуда они никогда еще не видывали. Посмотревши вниз, я увидал, что моего [л. 23] сотоварища-чиновника тащат вверх. Он держался за платье проводников, которые ползли с ним довольно медленно и, когда увидали меня, то спросили, далеко ли до верха? Почти половина, – отвечал я, и он стал проклинать свое любопытство, уверяя, что совсем измучился, а ничего хорошего не видел. Это, – продолжал я – потому что, ползя по горе, ничего нельзя было видеть, кроме земли и травы, а я был на небе и видел много прекрасного и теперь возвращаюсь назад и буду встречать тебя на земле, а пока до свидания. И покатил дальше. Постой, постой! – кричал он – пойдем вместе. Но я был уже далеко и только слышал их смех на мою езду.
Деревянный мой конь сохранял меня от падения и облегчал мой путь, но, однако ж, отстать так далеко от провожатых показалось мне ветренностью, которая здесь не у места. Я стал окликать их, но ответа не было, так как расстояние было велико. Добравшись до россыпей, я вспомнил, что тут проследили медведицу и остановился. По россыпям идти опасен спуск, попробовал спуститься в ров, противоположный тому, куда ушла медведица, но лишь только спустился в него, увидал свою ошибку: дороги не было никакой, лежали одни свалившиеся большие кедры, покрытые высокою травой, да россыпи каменьев. Здесь уже мой конь не мог нести свою службу, трава была по пояс.
Пройдя несколько, одна нога у меня как-то свернулась между валежником, которого не было видно, я упал и ушиб ногу до того сильно, что стал прихрамывать; в другом месте от подвернувшегося под ногами камня я упал на бок и ушиб его и плечо. Покричав несколько раз моим спутникам и не получив ответа, я не знал, что было мне делать. Воротиться назад? Не было сил. Идти вперед по рву не было возможности, хотя и отлого было. Часто мне мерещилось, как будто что-то шевелилось в траве, но я не останавливался, пока усталость и чувствуемая боль не заставила меня прислониться к дереву и немного отдохнуть. Жутко было мне, сердце сильно билось, я беспрестанно оглядывался, опасаясь встретить какого-либо зверя, против которого у меня не было никакой обороны. Ров принял направление вправо, и опасность моя увеличилась. Если зайду, думал я, далеко от [л. 23 об.] юрты, то не найду к ней дороги. При подошве – непроходимый лес без какой-то ни было дороги. Я жалел уже о каменном гребне, но далеко от него спустился. Шел я более по течению солнца и только боялся его захода. Подумав несколько, я решился оставить ров, пошел по косогору влево и начал взбираться на гору.
В это время солнце начало помрачаться от сгущающихся туч и страх мой увеличился. Если бы случилось умереть тут, то кажется и после смерти стыдно бы мне было, что пожертвовал жизнью единственно от шалости, но провидение хранило меня. Около рва везде были следы по траве, недавно приклонившейся, а как тут не бывает людей, кроме промышленников и то не ранее осени, то конечно проходили звери. Все-таки я пошел по этой тропинке и взошел на мыс, перелезши через свалившиеся деревья. С этого мыса, где надо было спускаться, я осмотрелся кругом, но не видал уже озер; вершины дерев мне показались явственно, и я очень обрадовался, потому что лес не казался уже травою и что, следовательно, я должен находиться близ юрты. Взлезши еще выше, я стал вслушиваться и услышал водопад, но влево, а как он от юрты находится в правой стороне, то я и должен был спускаться опять в ров левее. Перешедши его, опять поднялся на другой мыс. Отсюда я долго рассматривал местоположение и наконец к неописанной моей радости я увидел из леса дымок. Это придало мне живые силы, и я удвоил шаги. Лес так был густ, что скрыл меня от света, но переход был не велик. Я удивлялся только тому, что отклонило меня за два рва, хотя я спустился по одному только. Отлогость горы указывала мне, что очень близко юрта и не обманулся. Желал бы лететь, да ноги подсекались, и я прижался к дереву. Жажда, хотя и мучила меня, но я утолял ее, имея во рту смолу лиственницы. Этому научили меня братские. Наконец я увидел в лесу дым и наших братских. Можете представить мою радость и удивление братских, что я вернулся один и пришлось рассказать им все мое путешествие. Затем, немного отдохнув, пошел к водопаду, напился и бросился в бассейн, не думая ни о какой опасности, и отлично освежился.
[л. 24] Часа через полтора пришли и товарищи мои и немало удивлялись моей решимости пуститься одному по неизвестной дороге и притом опасной. Однакож рады были, что я оказался на месте. После мы смеялись, а товарищ мой признавался, что он частенько ругал меня дорогой, что подговорил его на такой проклятый путь. К ночи пошел дождь и разыгралась такая гроза, какой я не видывал и не слыхивал во всю мою жизнь. Удары грома так были поразительны, необыкновенны, как бы сыпались каменья и катились бревна, а между тем отголоска никакого не было.
Юрта нас нисколько не защищала от дождя; я весь промок и только согревался камельком, топившимся всю ночь, а потом забрался под древесную кору, с которой скатывалась вода.
На другой день, видя, что погода не разгуливается, мы решились отправиться обратно в Тунку, и я завалился в телегу, в которой была привезена провизия, но уж и досталось же мне трясясь и подскакивая ежеминутно при езде через валежники и все неровности дороги!
После сего дней через пять тайша с шуленгами приехал звать нас к себе на праздник или к назначенному ими жертвоприношению. Я сам искал случая видеть все их обряды, а потому очень был доволен такому приглашению и дал слово быть непременно.
В Тунке жила купчиха с двумя сыновьями и тремя дочерьми. Сыновья занимались торговлею, скупая зверей. Я пригласил и их, и мы все вместе на другой день отправились, предварительно отправивши вперед самовар и необходимые припасы для стола. Это было в степи, от нас не более 4-х верст. Когда мы стали подъезжать, то нас встретил тайша со всеми своими чиновниками и лучшими из братских верхами. Подъехавши ближе, мы пошли пешком, и они, сойдя с лошадей, также пошли провожать нас до приготовленного нам места, которое от солнца уставлено было деревьями, поставлена мягкая скамейка и под ноги положен коврик. Я поблагодарил за такое любезное внимание и, не садясь, пошел осматривать их порядок. Возле приготовленного для нас все приезжающие женщины и мужчины должны по их обряду поставить березку, от чего образовалась преогромная куча, в середину которой всякий бросал какую-нибудь монету, и потом подходили для [л. 24 об.] благословения к сидевшему тут ламе. Он был здесь первенствующий, а другие с причтом подле его, но наперед каждый должен был три раза поклониться в землю богдыхану, а потом уже лама благословлял каждого, ударяя книгою по голове. У березок много было навешено изображений, коим они поклоняются; перед ними были поставлены высокие кадушечки с разным мясом и молоком. Все это покрыто шкурою и воткнута стрела, украшенная лоскутками материй, а на остроге – кусок жира. Все сидящие образовали из себя круг; напереди сидели мущины ровными рядами и ровным кругом, отступя несколько – женщины и еще отступя – девицы. Когда мы проходили мимо, все кланялись, не вставая, о чем я предупредил тайшу, чтобы вставанием не наделать беспорядка. Все одеты были в самые лучшие и дорогие наряды. На тайше с чиновниками платье было из лучшей китайской материи с золотыми травами, также, как и у богатых женщин, которые сверх того были увешаны кораллами и серебряными бляхами. Обошедши всех, мы сели на свое место, и тайша спросил нас, можно ли начать службу, на что я ему ответил, что это от него зависит.
Лама имеет в одной руке колокольчик, в другой – медный значок величиною в четверть аршина и сверху на нем коронка. По знаку ламы все начали читать, а когда стали петь, то ударяли в повешенный перед одним ламою бубен. Двое отделившихся ходили кругом народа, и один с одной стороны при особом пении лил молоко на поле, а другой в противоположной стороне бросал хлебные семена по три раза. Потом взяли каждый свою кадушку и при пении же обходили кругом березок и народа, помахивая кадушками. Обошедши же три раза встали в ряды и слушали службу, довольно долго продолжавшуюся. Потом лама начал с своим причтом что-то пить из деревянных чашечек и закусывать пирожками. Мяса у них не было. За ними последовали все братские, собираясь в разные кружки. Мы, видя такой благой пример, также отправились в свой кружок, мысленно благодаря за окончание. И между этим подходили к благословению и давали ламе по нескольку денег и по лоскуточку материй, каких у кого случилось. [л. 25] Основательно подкрепившись после молитвенного воздержания, всем нам стало повеселее. Тайша, подошедши к нам, предложил посмотреть их увеселения и нам подвели верховых лошадей. Подъехавши к толпе народа, мы увидали всех женщин, стоящих в кругу, ухватясь или сплетясь руками так, что между ними никакой пустоты не было. Тут запели они свою песню, тихо передвигаясь. Скромные их телодвижения, согласный тон, не очень громкий представляли и для зрения и для слуха довольно приятное развлечение, но так как все это было однообразно, то я спросил, не будет ли какой перемены декорации и тотчас же по данному знаку все остановились. Ламы, предупредивши нас, что будут борцы, начали выбирать известных им по ловкости и силе, и сейчас же снимали с них верхнюю одежду, чтобы не за что им было при борьбе ухватиться, и, накрывши их головы, выводили на середину, а, поставивши одного против другого, снимали покрышку. Они, стараясь половчее поймать руку противника и, притянувши к себе, схватываются так крепко за обнаженное тело, что немедленно показывается кровь. Кто победит противника, того тотчас покрывают шубой и подводят к главному ламе для благословения, т.е. для получения удара книгою по голове, и вместе с тем ему дается имя какого-нибудь рыцаря. Иной с разбега старается ударить головой другого и потом, схватясь, легче сбивает; две пары таких выпустили силачей, которые, измучившись и исцарапавши себя в кровь, разошлись не победя один другого.