Потом тайша в сопровождении человек 200 или более повел нас смотреть скачки на степных лошадях. По приезде на назначенное место я просил поставить два шеста, чтобы знать, кто одержит победу. В это время к нам подъехали ламы, и один из них через переводчика, поднося нам несколько денег, завернутых в лоскутки […] сказал: «Мы вас то, государь, почитаем теперь здесь первыми и просим принять сей подарок!» Мы было отказались, но переводчик объяснил нам, что это было бы для них большою обидою. Тогда я, поблагодарив за такую честь согласился принять подарок, но с тем условием, чтобы отдать его первым [л. 25 об.] двум приехавшим раньше к столбу. Все зашумели, и я узнал, что это было их одобрение. Я отошел в сторону, и все очистили дорогу для скачущих. Лошади самые мелкие; на них сидели мальчики без седел и скакали так шибко, что и ожидать было нельзя. Когда же прискакали до назначенного места, то ламы, поймавши каждый своего, подвели к нам двух выскакавших. Они тотчас же, соскочив с лошадей, бросились перед нами на колена и, несмотря на уговаривания, оставались так до тех пор пока не отдали им награду. Тогда они, поклонясь в землю, с восхищением убежали от нас. Этой скачкой закончилось торжество, и мы поехали домой. Приятно было смотреть, как женщины сели на своих лошадей верхами и проезжали мимо нас по две в ряд и целыми рядами вместе, точно будто эскадроны по отделениям; седла поверх были покрыты красными длинными почти до земли попонами, обшитыми бахромою и кистями. Мущины ехали особо.
По приезде домой на другое утро я выглянул в окно и с диву дался: горы были покрыты новым снегом (это было 13 июля 1813 года!). Поблизости гор хлеб повредило, но цветы не увяли. Какое разнообразие: вверху – зима, внизу же – лето в полном разгаре! К 16-му числу, окончив дела, я возвратился в Иркутск, но, не пробыв и десяти дней, был командирован на винокуренный завод для исследования и по приезде оттуда, через двое суток поехал в Нижнеудинск за 500 верст для производства следствия над исправником128. Прискорбно видеть попавшего под суд чиновника, но я рад был, что донос на него оказался несправедливым, и ему не пришлось на меня в чем-либо претендовать.
По окончании этого поручения я получил предписание ехать в так называемое море для приведения в порядок соляного завода и ревизии дел управления завода. 17-го августа приехал к морю, где, не заставши галиота, вынужден был расположиться в гостинице и, хотя народу и много было, но мне все-таки очистили особую комнату. Проживши неделю, припасы мои все истощились, и мне уже ни пить, ни есть было нечего, а потому я писал в город о высылке мне провизии, которую и привез мне один купец, имеющий близ моря стеклянный завод. По приглашению этого купца я с удовольствием пробыл у него сутки, пробыл бы и [л. 26] еще хоть сутки, но в это [время] прискакал ко мне нарочной с известием, что галиот пришел, а потому я, не мешкав, поехал и застал их даже два и несколько купеческих судов. К ночи перевезли экипаж мой на галиот и ожидали попутного ветра, который бывает с севера и с дождем. Вдруг ночью, почти к рассвету я слышу какие-то крики, выглядываю из повозки, где я спал, потому что в каюте бывает качка сильнее, и вижу, что все матросы бегают по палубе, снимаются с якоря и распускают паруса. Я тотчас вылез из своего ковчега и с любопытством занялся рассматриванием их действиями. Штурман, стоя на корме, отдавал приказания. Лишь только мы отошли версты на две от гор, ветер надул все паруса и судно наше пошло сильным ходом. По мере удаления волны увеличивались. Я вышел было в каюту, но там голова кружилась, и мне советовали быть на палубе, и действительно лучше. Я все удивлялся, как легко поднималось судно и потом погружалось так глубоко, что все видимые по сторонам предметы скрывались. Пассажиров было много всякого рода и звания; ламы и женщины оказались слабее других, с ними делалась дурнота. Больше всего я интересовался матросами: какая у них должна быть привычка и крепкие нервы! Как их качало на мачтах! Малейшая их неосторожность может их сбросить вниз. В семь часов плавания мы перебежали девяносто верст; ветер был страшный и, когда мы пришли к Прорве129, так называлась гавань, в которую мы не могли войти вследствие узкого, извилистого фарватера, то бросили якорь. В тут-то я совершенно потерял силы – качка на одном месте хуже всякой бури на ходу, и я свалился с ног. Штурман, видя мое неприятное положение и желая оказать услугу, предложил, если я пожелаю, перевезти меня на берег в лодке, чему я сильно обрадовался, не воображая ни о какой опасности и немедленно согласился лишь бы избавиться от невыносимого кружения. Лодка тотчас же была спущена, отряжены самые лучшие и опытные гребцы, меня подвели к борту; лодку от сильного волнения то подымет выше борта, то опустит весьма низко. В нее прыгнул штурман, за ним какой-то ехавший чиновник, а меня потом бросили в нее, когда она поравнялась с бортом и затем, оттолкнувшись от [л. 26 об.] судна, казалось, погрузились в бездну. Человек мой, оставшийся при экипаже, сказывал мне, в это время закричал, потому что нас стало не видно, и он думал, что нас потопило в волнах, которые так круто поднимали нас, что я опрокидывался назад и падал вперед. Слабость моя уменьшала страх, и я почти ничего не видал, а если бы я видел и знал, что это за штука такая бурун, катившиеся сажень на сто от берега, о который волны, ударяясь, возвращались назад белым клубом, как кипучая вода, то конечно бы не решился никогда. Я, можно сказать, встретился со смертью, когда последний вал принес нас к буруну, где лодку нашу тотчас захлестнуло пеною и, как течение было весьма быстрое, то гребцы не успевали управлять веслами и лодку повернуло боком, а удар вала был так силен, что вода бросилась через нас и покрыла все дно нашей лодки. Тут я заметил, что у наших ног стоял солдат на коленах, чтобы не захлебнуться, а между тем нас с самого хребта волны боком опускало ко дну и я уже видел песок. Вот когда настала, думал я, последняя минута моей жизни, которая вся мгновенно мне представилась, и я решился в ту самую секунду выброситься в воду в надежде, что волны выкинут меня на берег, но чуть только я пошевелился, я почувствовал, что меня по обе стороны держат за руки – штурман и чиновник. Я не противился и в эту минуту вижу над головою вал, который должен был нас покрыть навсегда, но вместо того он поднял нашу лодку и, не знаю уже, как и почему, она стала в перерез вала, и мы очутились в фарватере, где гребцы кричали от радости и уже свободно на веслах вошли в тихую гавань. Как должна была быть велика моя радость, когда я ступил на землю, если мне представилось, что я попал в рай, с ужасом оглянувшись на ад – место нашего злосчастного плавания! С какими чувствами я благодарил Провидение, спасшее меня от гибели! Этих чувств не можно описать; они так высоки и святы, что никакие слова не достаточны для этого быть не могут. Переход от смерти к жизни для человека важен как бы ни велика была надежда на жизнь вечную, где прекращаются все земные горести, однако расставаться с телесною жизнью нам кажется какою-то невознаградимою потерею. Это я уже испытал на опыте, когда еще и не ожидал близкой смерти.
[л. 27] Через сутки погода утихла и экипаж спустили. От этой гавани станция в девяти верстах, но мне после такого испытания земля была так мила, что я готов был идти девяносто верст, но всегда, видя приезжающих, ямщики высылают повозки. Дорога хотя была очень трудная и опасная, но мне уже ничего не казалось страшным. Я спускался с превысоких гор ночью; камень, кривизна дороги и ямы были так круты, что я, лежа, как бы сидел, но не выходил из повозки. Лошади были привычны, а люди держали мою повозку, и она всего только два раза перекувырнулась и то без особенного для меня вреда, благодаря тому, что верх повозки был откинут.
Приехавши на соляной завод130, начал производить следствие по сделанному на управляющего доносу, заметил некоторые недостатки в выварке соли и, так как я видел на других заводах более лучшее устройство, то и установил по образцу прочих. Между тем осматривал все домики, где живут рабочие, более каторжные. Между ними нашел одного занимающегося деланием глиняной посуды. В России он прежде служил при фарфоровых заводах. Работу его я одобрил и позволил давать ему больше времени для сего занятия. На другой же день приходит ко мне одна женщина из несчастных, очень красивая собой, и рассказывает, что перед моим приездом этот самый мастер за ее к нему равнодушие приходил к ней с намерением ее убить, чему представила свидетелей, да и он сам мало запирался в том. Такого дела нельзя было оставить без внимания, а потому я приказал управляющему наказать его, как следует и учредить над ним самый строгий надзор.
Оттуда ездил я в селение старообрядцев, которые пришли по воле из России для избрания хорошей земли и поселения. Слободы их так хороши, что я лучше и в России не видывал. Я находил дома такие, какие могут быть только у зажиточных купцов, все с хорошим обзаведением и, видимо, с капиталами. Я уговаривал их продать в казну сколько могут хлеба […] я их не приневоливал к этому, как там обыкновенно водится, то конечно и мало имел успеха. Между тем получаю из Иркутска письмо, которым меня уведомили о новой будто командировке в Нерчинск, куда дорога очень трудная, а я же и так уже сильно утомился и измучился, а потому, поторопясь поскорее окончить здесь [л. 27 об.] дела, тотчас выехал обратно в надежде, что, когда приеду в город, может быть и не пошлют. Возвратясь к морю, нашел галиот и пробыл на нем двое суток до снятия с якоря; ветер был попутный, погода прекрасная, и, хотя шли очень тихо, но за[то] покойно. Тишина эта нас пугала, потому что в это время может из ущелья гор так дунуть, что нас начнет кидать из одной стороны в другую. Случалось иногда, что некоторые суда по неделе плавали, не смея за глубиною остановиться у берегов. Близко же к ним также нельзя подойти, потому что рискуешь сесть на мель или разбиться о подводные камни. Ветер совсем утихал, когда мы подходили к пристани, как вдруг флюгер начал вертеться во все стороны. Штурман, видя перемену, отрядил тотчас же на лодке людей, которые едва достали бичевником берега и, привязав его к толстому дереву, начали притягиваться к нему; так и избавились обратного путешествия. Купеческие суда, шедшие за нами, не допустило пристать к берегу и унесло в противоположную сторону. В самую полночь пристали мы к месту, и я тотчас приказал готовить лошадей. Они все были пущены в лес и пришлось отыскивать их с зажженными лучинами. Мне очень хотелось поскорее быть в городе или, лучше сказать, дома, чтобы отдохнуть хорошенько. Рано поутру еще приехал я и попал как раз на церемонию закладки яхты. Губернатор, не ожидая меня так скоро, весьма удивился и прямо сказал, что бегством избавился от командировки в Нерчинск.