.
Новая жизнь и новые занятия, весьма разнообразные, не легки были для меня. Сверх казенной должности в ведении моем был архив Л., издаваемый им журнал и другие книги, так что, занимаясь с утра и до 12-ти часов ночи, для себя лично у меня времени уже не оставалось. И так продолжалось более года. И только по приостановке издания журнала94 я мог воспользоваться некоторой свободой и посещать изредка дорогих для меня знакомых. В течение этого короткого служебного времени отец мой и двое братьев умерли, и я остался единственной опорой семьи. Мать же после такой тяжелой горестной утраты посвятила себя на служение Богу и удалилась в обитель, а я положительно не знал, куда мне деться от тоски. И в это-то время душевного угнетения, а потому же и встреча с одним моим приятелем, ехавшим в Сибирь, родилось во мне в виде расстояния желание самому попасть в Сибирь, осмотреть ее и получить о ней понятие. К этой решимости много способствовали и благоприятные обстоятельства. По рекомендации некоторых влиятельных особ я принят был к сибирскому генерал-губернатору95 и 11-го января [л. 4] 1811 года я уже был отправлен из Петербурга в Иркутск.
Проезжая через Москву, я пробыл в ней до 16-го февраля. Моя мать жила в монастыре, но не имела еще собственной кельи, а потому, воспользовавшись представившимся случаем, мы купили особый домик и, прибрав его, отпраздновали переход. Никогда я не забуду того удовольствия, когда добрая игуменья со своими сестрами посетила нас. Все благословляли нас, все радовались нашему удовольствию и, расставаясь с ними, я чувствовал сильную тоску, уныние и опасения будущей жизни в стране, мне неизвестной и, по общим сведениям, ужасной, где у меня не было ни одной души родственной или близкой мне.
При выезде из заставы звон колокольчика заставил меня обратить внимание к самому себе; с постепенным удалением мне казалось, что я все более и более сиротею.
В Нижнем и Казани видел гостеприимство знакомых и родных моих, но уже никакия развлечения меня не занимали. 7-го марта я выехал из Казани и с этого времени занятия мои и наблюдения стали совсем другого рода. Меня окружали татары, чуваши и вотяки, с которыми я занимался, привыкая к их объяснениям. Не могу сказать, чтобы после нежных приветствий мне было бы особенно приятно видеть и сталкиваться с такими особями человеческой природы! В Вятской губернии пришлось много потерпеть от дурной дороги, а в Пермской и того хуже. Из заднего моего сундука повыскакивали все вещи, которыми я запасся для Сибири. Хотя все это и грустно было, лишившись необходимого запаса, но я мало унывал, ибо это меня развлекло.
Привыкши уже жить в повозке, я тихо подвигался вперед. Дорога начинала портиться и меня сильно толкало на каждом ухабе. При тихом звуке колокольчика моего вдруг слышу ужасный шум и треск и узнаю, что недалеко имеется железный завод. Я остановился и пошел осмотреть его. Вхожу и в [л. 4 об.] длинном ряду представилось мне множество печей, изрыгающих из себя пламя. У каждой – наковальня и по нескольку человек, подкладывающих под ужасные молоты раскаленное железо. И молоты, упадая, производили такой шум, что кто бы как сильно, даже неистово не кричал, услыхать положительно ничего нельзя было. Это было как бы изображение вулканного царства.
В тот же вечер я был в Екатеринбурге, проехал мимо монетного двора96, но не останавливался для его осмотра.
Тащась почти что по земле вследствие стаявшего снега, я думал, что в зимней повозке далеко не уеду, но, подъезжая к Тобольску, такие морозы встретил, каких у нас в России и не бывало. Проехав степи, я встретил бесподобные места и забылся было на некоторое время. И мне представлялась вся жизнь человека: в лесу, между людьми, мне неизвестными, отдаленный не только от роскоши и удовольствий, но даже и от необходимого удобства, я ощущал крайнюю нужду, чтобы иметь хоть какую-нибудь комнатку для отдыха, которую я предпочел бы всякому удовольствию. Вот, думал я, как мало нужно для человека! Одна нега и роскошь приучает его к прихотям. В это время я въехал в первое поселение несчастных. О, как было тяжело у меня на сердце при взгляде на них! Занимаясь рассматриванием поселенцев, которые подходили к моей повозке, приметил я одного, стоящего поодаль от всех в хорошем тулупе и бобровой шапке. Он смотрел на меня как бы украдкой и утирал свои слезы. Он кажется так был убит своим горем, что даже не отвечал на вопросы его товарищей. Кто бы, глядя на сего молодого, статного, красивого собою человека в его положении не выронил невольно чувствительной слезы? Я хотел было побеседовать с ним, но сердце мое так было стеснено, потрясено этой сценой, что не мог выговорить [л. 5] ни одного слова, даже не мог приказать остановить лошадей, а только, упав на подушку, расплакался, как ребенок. Мне пришло в голову, не знает ли он меня? Или не желал ли он узнать, не из его ли города я, не знаю ли кого-либо из родных его или близких и дорогих его сердцу? И не смел остановить меня и спросить. Весь остаток того дня я провел в мучительном состоянии. К 20-му марта начали показываться птицы, которых раньше не было видно; дни были ясные и ехать было приятно. Однажды ямщик, показывая на стада тетеревей и диких голубей, спросил, нет ли у меня с собой ружья? Как я был тогда рад, что не имел такого разрушительного орудия! Но в таком месте восторги радости не могут продолжаться более мгновения. Каждое поселение напоминало об участи, гнетущей человека, не рассуждая, что того требует правосудие.
По приезде в Тобольск я явился к губернатору97 с рекомендательными о себе письмами. Он принял меня очень ласково, и я отобедал у него по его приглашению. Тут встретил я молодого человека, приехавшего сюда из Петербурга на службу, с которым мы тотчас и ознакомились. В разговоре между прочим он спросил меня, жаль ли мне Петербурга? А у самого на глазах слезы. Заключа из сего, что он оставил там какой-нибудь предмет, дорогой для его сердца, я отвечал, что, решась ехать, поздно теперь раскаиваться, а надо думать о настоящем.
Он вздохнул и сказал: верно, вы были свободны, прежде чем решились на эту поездку? Натурально, – отвечал я, – если бы я связан был такими узами, которые бы не позволяли мне решиться на это, тогда я навсегда был бы лишен спокойствия.
После он признался, что оставил там свою любезную, на которой оставалось только жениться, и проклинал честолюбие, принудившее его расстаться с нею.
[л. 5 об.] Город Тобольск имеет довольно хороший вид; главное строение расположено на высокой горе, и сам окружен горами. На другой день утро было ясное и я хотел было осмотреть местоположение и некоторые окрестности города, но вид несчастных остановил меня: таская на себе ужасные цепи, они ходят по улицам для испрошения милостыни; просьба их состоит в обыкновенном вое, который слышен по всему городу, а потому я поторопился поскорее оставить место плача и стенаний. Но куда стремился я? Все далее, к тем же грустным картинам.
За Тобольском климат города теплее и начинало порядочно таять; дни были прекрасные; поселения встречались на одних только станциях. Беспрестанно попадались горы, а на одной из них мои лошади остановились. Тут же подымались на клячёнке старик со старухой, и я, шутя, предложил им впрячь ко мне свою лошаденку, а они с почтением отвечали, что лошадь их и так едва тащится. Я стал спрашивать старика, которому было лет под 70-т уже, куда и зачем едет?
– Молиться, батюшка, – отвечал он, – чудотворцу Иннокентию98, в Иркутске.
Я удивился такому дальнему пути и спросил: а откуда?
– Из России, – отвечал он.
– Да, что понудило?
– А вот, батюшка, – сказал старик, – я был очень болен, в страшном расслаблении и почти что при смерти, я и обещал, что, когда будет легче, сходить туда, в Иркутск, к чудотворцу Иннокентию. Мне стало легче, а потому как же не выполнить обещания? Вот я собрался, а как еще слаб, то вот и лошаденку взял с собой и кормлюсь подаянием.
– Да, спасет тебя вера твоя, – сказал я ему и дал несколько денег, за что они оба, упав на колена, со слезами благодарили меня, как будто бы я и ни весть какое благодеяние для них сделал. А между прочим внутри себя я почувствовал [л. 6] какую-то благодатную тишину, спокойствие, какое-то внутреннее довольство собою и тихую радость, какового чувства я давно уже не имел и в тоже время подумал: а вот же богачи проматывающие капиталы, имения и т.д., всюду скучающие и рыскающие за какими-то призрачными удовольствиями, никак же не могут доставить себе, вследствие своей неги и пресыщенности, даже чего-нибудь похожего на удовольствие. А проехали бы по этой стране несчастных, может быть удовлетворили бы одного, оказав помощь другому. Наверное, обрели бы при виде радости их душевный покой на некоторое время! Взобравшись на гору и расставаясь со стариками, я просил их, чтобы они зашли ко мне в Иркутске; монастырь от города в 7 верстах99.
Продолжая путь мой далее, стали попадаться кресты. На спрос мой у ямщика, для чего поставлены эти знаки, узнал, что тут похоронены убитые на дороге. Это меня обеспокоило, но, впрочем, думаю, чего же бояться? Ведь разбойникам нужны только деньги да вещи. Я пожертвую всем, все им отдам, так за что же тогда им убивать меня? Такое рассуждение меня ободрило.
В один день, идя садиться в повозку, вижу молодого человека, подающего мне бумагу, прося прочесть ее. Это оказался несчастный, бывший поручик по фамилии Князев, разжалованный в солдаты и следовавший в дальние гарнизоны за Иркутск. Он просил милостыни. Ужасно было положение его; он был без рубашки, в одном кафтане и уверял, что был болен в дороге и все, что у него было, украли. Поистине, жалко было смотреть на него, когда он, задыхаясь от слез, едва мог рассказать свое печальное положение и даже не мог поблагодарить за данные ему мною 5 рублей, а еще более растрогался и только поклонился.