дурачества. Насилу я дождался конца, и мы отправились домой. Пять дней, можно сказать, я мучился, и едва-едва меня отпустил директор, хотя для ознакомления с китайскими обычаями, их жизнью и обстановкой для меня довольно было и одного дня, но следовало соблюсти приличие.
Живя на наемных квартирах, мне очень надоело и наскучило переезжать с одной на другую и заниматься необходимыми поправками, а потому по случаю я купил себе старый домик, где раньше был кожевенный завод и, занимаясь его перестройкою, находил для себя развлечение; комнаты расположил по своему вкусу и омеблировал по-домашнему хорошо. На новоселье обедали у меня [л. 15] шеф121 с супругою и свои чиновники, с которыми я был более близок. В особом флигеле во дворе я поместил одно бедное семейство, которое и занималось моей экономией и доставляло мне все огородные овощи. Так как я не имел своего кучера, а мой лакей и не мог быть им, то по моей просьбе полицмейстер был так любезен, прислал мне одного татарина из числа каторжных, сосланных за убийство. Это был старик с замечательными странностями, но в то же время весьма кроткого тихого нрава, и я даже удивлялся на него – неужели он мог сделаться убийцей? Рассеян же был до того, что сам никогда не мог найти дороги из присутствия до дома. Однажды человек мой сказал, что наш татарин умеет ворожить на бобах. Это меня заинтересовало и от нечего делать, от скуки приказал позвать его к себе, а также и принести бобов и пусть себе врет на здоровье, лишь бы это меня развлекло. Приходит, садится на пол и начинает что-то бормотать непонятное для меня, так как русского языка почти совсем не знал. Смотря на него я все время удивлялся, как мог такой тихий и с виду скромный человек сделаться убийцей! И однажды я спросил его:
– Татарка (так я всегда звал его), неужели ты убийца?
– Нет, бачка, отвечал он, нет, я не убийца.
– Как не убийца, да ведь ты и наказан за убийство?
– Да, да, бачка, я не убийца!
– Да за что же ты наказан то?
– По ошибке, бачка!
– Да, глупый ты человек, как же можно так ошибиться, чтобы заслужить такое строгое наказание? Как же это так случилось? Расскажи!
– А посадили меня в тюрьму по оговору в пропаже котлика (в Вятской губернии ходят за промыслом бить белок, и когда убьют, то шкуру снимают, а мясо варят в котлике, а потому котлик у них очень важная вещь) со мною сидел разбойник, русский, меня вызвали вместо него и наказали.
– Татарка, врешь ты все, я ведь узнаю!
– Ах, нет, бачка, правда, правда, так было.
На другой день, приехавши в губернское правительство, я спросил у секретаря статейный список последней [л. 15 об.] партии, а по моей части были все присылаемые в Сибирь, и я в особой комнате, возле присутственной должен был осматривать в присутствии лекаря всех и больных, и здоровых. Больных отправлял в больницу, здоровых назначал по требованиям смотрителей заводов, где оказывался недостаток в людях, так что иным счастливилось попадать на очень легкие работы, кроме разумеется тех, которые уже раньше были назначаемы на самые тяжкие работы. При чтении статейного списка я действительно не видал татарской фамилии, а нашел имянно ту, которую указал мой татарин. Я рассказал об этом случае товарищу моему, советнику, а также и другим чиновникам и предложил всем составить журнал о невинно потерпевшем, что мы сделали. Губернатор также принял очень охотно участие и послал отношение в Вятское губернское правление. Когда я вернулся домой, то позвал к себе татарку и сказал ему, что он не соврал мне и сказал правду, а потому может быть его и вернут домой. «Как бачка, домой, домой? Это хорошо, бачка, домой! Домой!» И начал как волчок крутиться по комнате, без отдыха повторяя: «Домой, домой…» Я, видя его такое исступление, и, боясь, чтобы он также не умер от радости, как случилось с одним стариком при таком же случае, начал уменьшать его радость, говоря и убеждая, что это еще не наверное, а что это только я предполагаю по чувству справедливости, а что ответ еще когда то получится.
Действительно довольно долгое время мы не получали никакого известия из Губернского правления, но наконец-таки известили, что предполагаемая нами ошибка в замене преступника оказалась правильной. Можете себе представить мою радость? Окончив присутствие, я дорогой не сказал моему татарке-кучеру об этой новости, а призвал его после к себе в комнату и завел опять с ним прежний разговор и уже обнадеживал его, что он может еще вернуться домой, если будет усердно молить о том Бога. Он опять повторял: «Да, бачка, домой, хорошо, очень хорошо домой, а трудно, бачка, трудно домой».
– Да для Бога то ничего ведь трудного то нет, – внушаю я ему, – попроси его хорошенько! [л. 16] А родные то как тебе обрадуются!
– Как же, бачка, правда, правда обрадуются, да трудно домой, бачка, очень трудно!
– Конечно трудно, – говорю я, – да ведь возможно; мы вот писали об тебе и надеемся, что ты все-таки пойдешь домой.
– Это хорошо, бачка, очень хорошо! – похвалил он меня.
– А будешь ты помнить меня?
– Как? Тебя помнить? О! Тебя помнить? Все будем помнить – и заплакал. – О! Помнить надо, да надо помнить!
– Да ты помни меня, – говорю я, – тогда, когда будешь молиться!
– Да, да молиться надо, надо молиться; Ох! Трудно домой, бачка, домой трудно!
– Как не трудно, а все-таки ты пойдешь домой, ты наказан ошибочно, а потому иди и собирайся в дорогу, одежду и денег тебе дадут и пока помолись поусерднее Богу и поблагодари Его за такую великую для тебя милость.
Действительно до самого его отъезда он так был тих, что я мог бы и забыть про его существование.
Между тем служебные мои обстоятельства складывались все хуже и хуже; никак не мог я примениться к делам, которые шли вразрез с моею совестью, а потому и от начальника своего я все более и более отдалялся, не видя возможности с своей стороны пресечь зло. Состоя, ко моему несчастию, членом строительной комиссии, я вынужден был выносить присутствие около себя прикомандированного ко мне также членом комиссии такого человека, который не мог быть терпим ни в каком обществе. Он, как меня уведомили, был наказан и сослан и опять подвергался вновь за дурные дела наказаниям, но, поступя в солдаты, дослужился наконец через протекцию начальника уже по гражданской службе до офицерского звания. Доверенность, приобретенная им неизвестно каким путем, сделала его близким к начальнику, и он получил место вахтера при хлебных магазинах, от чего считали, что у него до ста тысяч капитала. Во время возвышения цен на хлеб до двух и более руб. [л. 16 об.] на пуд бедные вдовы и сироты может быть, набравши денег Христовым именем, на один пуд хлеба получали от этого вахтера до восьми фунтов в пуд меньше. В глаза его проклинали и с плачем от него уходили. Все просьбы и жалобы на него были напрасны; так сильна была у него, грабителя сирых, протекция! Бесчестно было сидеть с ним за одним столом, но еще обиднее казалось тогда, когда по окончании всех построек его представили к награде. Самолюбие мое вместе с состраданием к другим так смешалось во мне, что я не разбирал тогда, какое из этих чувств преобладало во мне. Я просто стал ненавидеть этого человека, а вместе с ним и всех его покровителей и покрывателей, что, конечно, не укрылось от глаз всех участников зла. С этого времени они старались всеми средствами мне вредить, делали всевозможные неприятности, старались так сказать подкопаться под меня, устроили тайное следствие о моих делах, чтобы внезапно предать меня суду, но все их старания оказывались тщетными и состояние моих дел доставило мне более чести. Из Петербурга очень сильно настаивали, чтобы меня уволили от службы, что умножало в них желание вредить мне. Верно, они имели опасение, чтобы по моем увольнении не открылась вся ихняя фальшь. Мне же известно было только по письмам то, что обо мне были предписания на счет моего увольнения, но мое начальство от меня это скрывало. Трактуя об одном деле в присутствии, я противоречил за справедливую сторону, а принудил тем под видом других дел удалить меня от занимаемой должности советника. Вступя же в прежнюю свою должность, был командирован для следствия в уезд с указанием моего звания, потому что порученные мне дела должны исполняться чиновником земского суда, но я, поставя себе правило, что честным человеком можно быть везде и всюду и на всяком месте, исполнил все поручения и отдал в них отчет. Может быть, у них и тут было намерение очернить меня.
После сего губернатор переменил тон обращения [л. 17] со мной и начал входить во все мое положение. Я, хотя и уверен был, что он не должен был питать ко мне незаслуженной ненависти, но принимал его участие хладнокровно, не доверяя словам его, которые употребляются, судя по времени и обстоятельствам. Губернатор начал часто рассуждать со мной насчет моральной стороны жизни и проповедовал как истинный христианин, разбирая такие противуположности. Я терялся и недоумевал, что хотели из меня делать? Орудием их планов, не согласных с моими правилами и понятиями о чести, я быть не мог и оставался в ожидании новых испытаний.
У доброго и почтенного Шефа умер любимый младший сын; страдание отца и матери очень трогало меня. В это время они уезжали на стеклянный завод122 и по возвращении тотчас навестили меня и взяли с собой. Супруга Шефа рассказывала мне между прочим, что они в проезд свой заезжали к бывшему председателю, живущему в лесу, между гор в одной горенке с женой. Чиновник этот, как говорили, весьма умный и добрый, был отрешен, решился удалиться от людей и удалился, ожидая решения своей участи. Жена его, весьма умная и неустрашимая, часто за отсутствием сотоварища своей горести видала беглых поселенцев, которые приходили к ней просить или хлеба, или денег. По возможности она их всех удовлетворяла и никогда не видала от них никакой обиды или огорчений. Однажды ее встретили едущею по дороге восемь человек бродяг и, остановив повозку, заглянули в нее. Увидев же ее там, они только вскричали: Ах! Это Вы? И с почтением стали просить у нее денег. В ответ она им сказала: Что вы, дураки, взбесились что ли? Разве вы не знаете, что у меня нет много денег? А как они все-таки продолжали усиленно умолять ее, то она и выбросила им мешочек с 4-мя рублями. В другой раз отделалась от 4-х человек одним пирогом. Заинтересовавшись такой парочкой, я непременно решил повидаться с ними, и вот однажды, будучи в уезде, я остановился на небольшой дороге и пошел пешком между горою и прудом, где у них была [л. 17 об.] мельница; это было уже вечером. Подхожу к маленькому двухэтажному домику, стучу у сеней с улицы и вижу выглянувшего из окна человека в колпаке, показавшегося мне великаном. Это была сама героиня. Она спросила меня, кто тут и кого надо. Я отвечал, что приехал новый для них человек, незнакомый им, но желающий с ними познакомиться. Мне отперли двери, я пошел в темноте ощупью по крутой лестнице, что показалось мне очень высоко. Войдя в комнату, я увидел кого-то сидящего у окна ко мне спиною за столом, на котором стояла кастрюля. Он ел уху деревянной ложкой, скатерти и салфетки у него не было; на меня же он и не оглянулся. Это мне показалось несколько странным и любопытство мое удвоилось. Жена его спросила меня, кто я такой и когда я удовлетворил ее любопытство, он тотчас же встал и сказал, что давно обо мне наслышался и очень рад видеть меня. Я со своей стороны,