Затем Вера Павловна обрушилась на Ложкина: пришло письмо, где читатели протестуют против искажения фактов.
Елена Сергеевна сидела на диване рядом с толстым Степаном и искоса наблюдала, как он то крутил головой, то хлопал себя по коленям и, наконец, не вытерпев, выкрикнул:
— В кабинете сидеть — не ездить: все гладко!
Раздался предупреждающий голос редактора:
— Ложкин!
Елена Сергеевна с неприязнью подумала о Кропилове: «Поддержать похвалу не хочет, а поругать кого-нибудь всегда готов».
Вера Павловна почувствовала поддержку Кропилова:
— Глупая реплика. У каждого свое дело. А за искажение фактов снимают с работы.
Ложкин рывком выдвинулся на край дивана, уперся руками в колени и сипловатым голосом сказал:
— Откуда меня снимете? Ложкина из журналистики не выкинешь.
— Да ты слушай, — пробурчал Кропилов. — Чего злишься? Ведь правильно говорят.
Ложкин снова втиснулся между соседями. Елена Сергеевна увидела у него на лбу тяжелые росинки пота. Ей стало жалко Степана. Она спросила сочувственным шепотом:
— Как это у вас получилось?
— Черт его знает, — жалобно прошептал Ложкин. — На слово поверил… Бывает. Спешил.
Летучка кончилась.
— Ложкин, прошу остаться, — сказал редактор, и Степан круто повернулся в дверях.
Сухой голос не предвещал ничего хорошего. Елена Сергеевна отправилась к себе и принялась за работу.
Ложкин так и не вернулся. Елена Сергеевна, собравшись обедать, вышла в коридор и увидела его вместе с Кропиловым у дверей редакторского кабинета. Степан стоял красный и измученный. Редактор улыбнулся, взял его за плечи и сказал:
— Ну, ладно, пошли обедать. — Заметив Елену Сергеевну, он крикнул: — И вы с нами за компанию.
— Сейчас, фуражку возьму, — ответил Степан и пошел по коридору.
— Что, простили Ложкина? — спросила Елена Сергеевна со снисходительной улыбкой.
Но Кропилов не принял ее тона.
— Что значит — простил?
— Вы же сейчас его обнимали и чуть не целовали.
— У вас богатая фантазия… А вообще Ложкин — отличный собкор: быстрый и острый… Потом, молод он, ему и двадцати четырех нет.
И это снова прозвучало для Елены Сергеевны как упрек…
Испытательный месяц подходил к концу, но она не спешила напоминать об этом Кропилову… Все было так непривычно шатко и трудно… Но редактор не забыл о сроке. Однажды он открыл дверь и пригласил:
— Прошу, Елена Сергеевна, зайти ко мне.
У себя он сел боком к столу, привалившись на локоть. Елена Сергеевна поняла, что разговор будет доброжелательным и неофициальным.
— Итак, испытательный месяц пролетел? — спросил Кропилов.
«Ну, вот и все, — беспомощно подумала Елена Сергеевна. — Вот и решительный разговор».
— Наверное, нет, — тихо сказала она, и эта фраза прозвучала почти как вопрос.
— То есть как нет? — нахмурился Кропилов и сел прямо.
— У меня ничего не клеится, — заговорила Елена Сергеевна, торопливо собирая обрывки мыслей. — И на работе, и дома. А раньше хоть дома клеилось. А от дома я же не могу отказаться. Лучше уйти с работы.
Редактор молчал, и лицо у него было почему-то грустное.
— Во-первых, на работе клеится, — густым, медлительным голосом сказал Валентин Петрович. — А, во-вторых, неужели вам хочется возвращаться в первобытное состояние?
Елена Сергеевна оскорбленно вскинула голову. Кропилов смутился:
— Извините, я хотел — в смысле… Ну, исходное, что ли… Исходное! — обрадовался он найденному слову.
— Что же поделаешь? — вздохнула Елена Сергеевна. — Мне так трудно, что я не вынесу.
— Как же другие выносят? — запальчиво спросил Кропилов. Он мимоходом побарабанил пальцами по столу. — Оказывается, испытательный срок для вас не кончился.
Елена Сергеевна подошла к окну, отвернулась от Кропилова и сказала:
— Если надо… я останусь.
Редактор помолчал.
— Надо.
Это короткое слово заставило Елену Сергеевну повернуться к нему.
Кропилов ответил немного растерянной улыбкой и, тоже подойдя к окну, стал внимательно смотреть на улицу, будто желая понять, что же видела там Елена Сергеевна.
А ей показалось, что он хочет обнять ее за плечи, как Ложкина. Она внутренне напряглась, готовясь и обидеться… и обрадоваться, но Кропилов отошел к столу.
Домой Елена Сергеевна пришла радостной и уверенной. Она гладила стриженую, колючую голову сына, прижималась губами к мягким, пахнущим почему-то парным молоком, волосам дочки, глядела в лукавые, умненькие глаза и знала, что совсем ее дети не несчастные, что никакая работа ничего не отняла от ее материнской любви.
Она спокойно выслушала, как за обедом муж сказал, отставляя недоеденный суп:
— М-да, качество не того… Хоть бы воскресенья дождаться — с твоим обедом.
И только подумала, что Дмитрий Всеволодович, в конце концов, тоже прав.
Чуть не весь вечер просидела она с Лизой, раскрыв перед ней книгу «О вкусной и здоровой пище». Лиза тихонько хихикала — чудно ей казалось, что в такой роскошной книге пишут о самом простом: как сварить обыкновенный обед.
В редакцию Елена Сергеевна приходила с той же спокойной радостью на душе. Она сама шла в кабинет редактора, не дожидаясь вызова. Иногда Кропилов был занят, разговаривал торопливо. Она это видела, но не уходила: «Терпи, учи, раз уговорил остаться».
В одну из таких бесед дверь полуоткрылась, и низкий, но мягкий женский голос попросил разрешения войти. Кропилов ответил необычно:
— А-а! Милости просим. Входи, входи.
В кабинет вошла невысокая полная женщина в синей бархатной шляпке на светлых волосах.
— Надо встать, — шутливо сказал Валентин Петрович, выходя из-за стола, и за шутливым тоном Елена Сергеевна чутко уловила скрытую радость. — Жена идет.
Елена Сергеевна тоже поднялась и проговорила медленно, как бы в раздумье ставя точку в разговоре:
— Н-у, хорошо. Спасибо, Валентин Петрович.
— Вы подождите, сейчас продолжим… Жена семейных секретов в мой кабинет не носит.
— Ничего, — многозначительно улыбнулась Елена Сергеевна, бросив взгляд на жену редактора. — Ведь наши разговоры могут продолжаться без конца.
Она пошла к себе, чем-то задетая, неспокойная, и думала о только что увиденной женщине: «Лицо слишком простое… Высокий лоб… Высокий лоб для женщины некрасиво. Простушка!».
Эта мысль немного успокоила ее, но она долго удивлялась после: почему никогда не думала о том, что Кропилов может быть женат?
…Казалось, дела в редакции налаживаются.
Однажды она сдала редактору свою очередную корреспонденцию — о зажиме инициативы молодых рабочих на стрелочном заводе — и сидела у себя в ожидании вызова.
Вошел чем-то очень довольный Ложкин.
— Читала приказ? — спросил он.
— Нет. Какой?
— В приемной висит… Выговор мне влепили. Правильно! — Ложкин иронически мотнул головой в сторону коридора. — А то — снимать! Ишь, какая прыткая — Вера Павловна…
Елена Сергеевна посмотрела на его веселое лицо и подумала: «Чего радуется? Да если б я доработалась до выговора — сама бы ушла. Легкий Степан человек».
В коридоре зазвучали твердые шаги, которые она уже научилась отгадывать. Кропилов показался выше и прямей, чем всегда, а лицо у него было расстроенное.
Он подошел к столу и, тряхнув листочками, тихо спросил:
— Как-кую слезливую жалобу вы написали и кому?
Елена Сергеевна замерла.
— Тут не одни факты, — робко возразила она. — Вы требуете выводов… мыслей.
— Мыслей? — переспросил редактор. — Где эти мысли… Кого вы хотите разжалобить?.. Да поймите вы, что не каких-то несчастных подопечных мы защищаем, а помогаем сильным, полноправным людям покрепче стукнуть бюрократов… Понимаете вы это?
— Ничего я, наверное, не понимаю, — воскликнула Елена Сергеевна. Она торопливо запихнула статью в ящик, заперла стол и схватила сумочку.
— Пора понимать. У нас газета. Газета, а не школа!..
— Хорошо, учту, — крикнула Елена Сергеевна и выбежала из кабинета.
Увидев на бульваре свободную скамейку, она села, закрыла глаза рукой и сейчас же ощутила, как по ладони покатились слезы… Перед ней встало лицо Кропилова, сейчас оно представлялось каким-то плоским, белым, не с голубыми, а с черными, невыносимыми глазами. Вытянувшись, он стоял перед ней, высокий и прямой, как столб.
…Что ему надо? Зачем он оставил ее в редакции — на издевательство, на ругань? Обучал, как школьницу, а теперь надоело играть в школу… Ну и пускай! Пусть увольняет…
Елена Сергеевна отняла мокрую руку от глаз и украдкой оглянулась вокруг: никто не видит? Она, торопясь, вынула платок и вытерла лицо. Успокаивающе пахнуло нежно-сладким, терпковатым запахом «Сказки».
Елене Сергеевне очень захотелось чьего-нибудь сочувствия. Она пойдет домой, расскажет все мужу. Признается, что больше не может, что совсем измучилась на этой неудавшейся работе. Он поймет, приласкает, найдет успокаивающие слова. А потом она сядет в детской на полу, в окружении разбросанных игрушек, и будет строить с Витюшкой и Галинкой какие-нибудь башни и наслаждаться суетой и смехом. Ох, как давно она не сидела с ними!.. А завтра принесет и бросит на стол Кропилову заявление об уходе…
Елена Сергеевна неподвижно смотрела перед собой, сжимая непроизвольно ослабевающие пальцы, которыми держала сумочку.
В большом доме напротив желтым светом впечатались в сумрак три окна. И одно за другим пошли вырываться из полутьмы желтые, белые, розовые пятна. Вспыхнули голубые неоновые буквы внизу, над магазином.
Она встрепенулась, возвратилась к своим мыслям.
Да, она бросит заявление… молча. И вернется домой. Ощущение чего-то спокойного, тихого, отупляющего нервы надвинулось на нее. Она опять будет водить детей садик, ходить на базар, готовить, днем лежать на диване с какой-нибудь книгой… Принимать гостей и слушать их вежливые комплименты.
Лева опять останется единственным ее ценителем. Конечно, только он. Все другие приходят ради мужа и отдают хозяйке лишь безразличную дань вежливости. А к ней ведь никто и не ходит. Давно бы надо признаться себе. Наверное, она не такая уж умная и обаятельная женщина. Иначе разве Кропилов был бы так равнодушен?.. Неужели она ничтожней и тусклее хотя бы его жены?