Потом они взяли еще по кружке.
Домой Кузьма Никитич уходил поздно.
И пошел он не прямой дорогой, как днем, а в обход, лесовозным трактом. Мимо нижнего склада со штабелями хлыстов, с эстакадами и кранами, мимо шпалозавода с его приземистым корпусом и длинными болиндерами.
Смотрел на яркие огни, что горели на столбах и освещали весь, до самой реки, нижний склад, территорию шпалозавода, и даже часть поселка, на далекие фигурки копошившихся возле лесовозов людей, слушал привычный визг пил, рокот дизелей и то и дело сбавлял шаг, сам не понимая, почему его потянуло именно этой дорогой и почему ему не хочется торопиться, как не хотелось уходить из бани.
Дома его поджидал Дмитрий, У шипящего самовара.
— Ну? — с веселым любопытством спросил он отца, оторвавшись от книги.
Кузьма Никитич неспешно снял полушубок и шапку, повесил их на гвоздик, размотал с шеи шарф, тоже повесил, стянул с ног чесанки, с чесанок — галоши, чесанки поставил на припечек, галоши сунул за голбчик, потом раздобыл с печи валеные опорки, обулся.
— Все путем, — ответил.
— Ну раз путем, — опять улыбнулся сын, — садись чай пить. Заждался я тебя.
После чая, когда убрали посуду, говорили о разном.
— Ты-то почто не пошел мыться седни? — вроде ненароком полюбопытствовал Кузьма Никитич, хотя доподлинно знал, что Дмитрий не пошел из-за него, чтобы не мешать отцу, не смущать его.
— Не успел, — отмахнулся Дмитрий. — В лесосеке задержался. Завтра схожу.
— Завтра женска.
— Ну послезавтра.
— Я тоже послезавтра, — сказал Кузьма Никитич, хотел пояснить, что сам сегодня не смог бы мыться, не до этого было; но вовремя спохватился: к чему говорить то, что известно обоим.
А когда укладывались спать, вдруг громко, с усмешкой крикнул в горницу:
— А ведь я, Митрий, прошлу-то ноченьку ни на капелюху глаз не сомкнул.
— Знаю, — ответил Дмитрии.
Сын медлил. Он хотел было прямо сказать, что знает по себе, что у него в точности батькин характер, что месяц назад, когда пускали новый кабель-кран, тоже не мог дождаться утра, думая, как там без него, да что там без него, хотя со стороны-то и маяться вроде было не из-за чего — совсем не он отвечал за кран. Но не стал этого говорить Дмитрий. Он лишь коротко произнес:
— Дело — оно есть дело.
— Это так. Это истинно так, — согласно кивнул Кузьма Никитич, поправил подушку, укрылся получше теплым полушубком и тут же уснул.
Евгений Городецкий
В СНЕГАХ
На озере были наледи, и пилот долго не мог сесть, кружил и кружил, пока не выбрал подходящее место. Но и тогда, прежде чем опустить машину на заснеженный лед, он несколько раз пробовал его прочность: вздымал лыжами «АН-2» снежную пыль и сразу же тянул штурвал на себя. Потом круто ставил самолет на крыло, разворачивался и, проносясь над короткими рытвинами следов, смотрел, не выступила ли там вода. Пилот единственный в авиаотряде имел право выбора площадки, дорожил этим правом и не хотел рисковать.
Пассажиров было двое, и оба выглядели молодо. Один, пониже ростом, был в старенькой телогрейке, пушистой ондатровой шапке и легких, удобных оленьих бакарях. Несмотря на очки, он имел вид заправского таежника. Звали его Сашей Копыловым. Второй, Самсон Златкин, стеснялся своею несовременного имении называл себя Семеном, Сеней. Он был в «московке», круглой меховой шапке и высоких негнущихся валенках, еще хранивших складской запах. Остальную спецодежду пообещали выдать на месте.
Оба летели в поселок геологоразведчиков, где им надлежало провести геофизические измерения — каротаж скважин. Вещи свои они отправили с прочим грузом неделю назад, но тот рейс оказался последним.
Копылов припал к круглому окошку и следил, как под кромкой крыла заснеженная тайга кружилась, вставала на дыбы и опрокидывалась. Златкин склонил голову на плечо и закрыл глаза — его укачивало.
Наконец сели. Самолет пропахал по целине три борозды и остановился. Из кабины вышел второй пилот, скользнул насмешливым взглядом по бледному лицу Златкина и открыл дверцу.
— Плюхнулись, — сказал он. — Давайте, ребятки. Нас больная ждет.
Копылов, не вставая с места, попросил:
— Подрулили бы к тому берегу. Вам две минуты, а нам полчаса топать.
— Нельзя, родной, нельзя, — снисходительно сказал второй пилот. — Там вода под снегом. Засядем — кто нас потом вытащит?
— А, пойдем! — сказал Златкин и сглотнул тошноту. Что угодно, лишь бы не сидеть больше в этой провонявшей бензином дюралевой коробке. Он первым спрыгнул на снег и жадно вдохнул морозный воздух.
Второй пилот спрыгнул за ним и присел около левой лыжи. Что-то ему там не понравилось — то ли лыжа глубоко засела, то ли что другое, — но он озабоченно покачал головой, копнул рукой снег и подышал на застывшие пальцы.
— Виталий, быстрее! — окликнули его из кабины.
— Уже, — сказал второй пилот и встал, отряхивая колени. — А вы, ребятки, идите вон в том направлении. Там залив будет, а от него дорога в поселок, километра два. Ее сейчас замело, наверно, ну ничего, добежите. Если радист передал, что вы улетели, так вас с лошадью встретят.
— Никто нас не встретит, — сказал Копылов. — Мы уже неделю каждый день летим.
— Ну, пока, — равнодушно отвернулся второй пилот, и дверца захлопнулась. Мощно взревел мотор, подняв маленькую пургу, самолет дрогнул, пополз, побежал, понесся — и оторвался, стал меньше, зыбче и вдруг исчез, растаял в туманном безветрии.
— Вот мы и на месте, — облегченно вздохнул Копылов. — Повезло нам с этим санрейсом. Можно сказать, не было бы счастья, да несчастье помогло. Сколько дней сидели!
— Не думал, что здесь и в марте так метет. У нас в это время уже в плащах ходят.
— Ничего, Сеня, привыкнешь.
— Придется. Надо же свой диплом оправдать, корочки свои.
— Привыкнешь. Так еще привыкнешь, что уезжать не захочется.
— Посмотрим, — неопределенно ответил Златкин и спрятал нос в узкий воротник полупальто.
Утрамбованный ветром снег поскрипывал под ногами, но держал хорошо. Морозная мгла отсвечивала розовым, смутные тени идущих скользили по застругам. Было градусов тридцать, а может, и больше — кто их тут измерит? Знаешь, что когда за двадцать пять — волоски в носу при вдохе слипаются, при сорока — глаза мерзнут, а когда под пятьдесят — дышать тяжело.
Копылов помнил, что озеро на карте напоминало след босой ступни, они шли от ее пятки к пальцам. Слева темнел лес; правый берег, низкий и голый, холмился длинными сугробами, уходящими в туман. И сзади был туман, и впереди, а от невидимого еще большого пальца пролегла лесная дорога в поселок разведчиков.
Копылову было радостно от сознания того, что через какой-нибудь час с небольшим они окажутся на месте, напьются чаю, расскажут ребятам экспедиционные новости, а с завтрашнего дня не торопясь, без суеты примутся за работу. А потом, когда все будет сделано, в ожидании новой работы он очистит от смазки свою новенькую пятизарядную ТОЗ-17М, возьмет у кого-нибудь из буровиков широкие короткие лыжи, подбитые камусом, и уйдет в тайгу. Далеко уйдет, дня на три. Глухариный ток найти не просто, но он найдет. И это будет его самый большой праздник в году… Сене Златкину этого пока не понять, Сеня пока что еще человек городской, но ведь и сам он, Александр Копылов, был когда-то городским человеком…
Он скорчил несколько гримас, согревая мышцы лица, потер замутненные морозом очки. Идущий сзади Златкин догнал его, пошел рядом.
— Ребята хоть там ничего?
— Славные парни! — Копылов негромко засмеялся. — У них, правда, на наш счет есть веселенькая поговорка: «собака — друг человека, сказал геолог, ласково глядя на геофизика». Но все это так, несерьезно. Без нас они не обходятся. Ты бутылку-то не забыл?
— Не забыл, да что с нее толку!
— Разве дело в количестве? Позапрошлой осенью привез нам один отпускник бутылку пива. Представляешь, редкость! Багажа у него было с собой несметно, буквально рук не хватало — подарки, заказы и все прочее, — но привез. И еще извинился, что не смог больше. Сели мы впятером за стол, в торжественной тишине разлили это пиво по рюмкам и с благоговением распили. А потом удивлялись, что в нем хорошего находят? Горькое и градусов нет. Представляешь, отвыкли!
— Тут отвыкнешь.
— А в прошлую зиму знакомые летчики прислали на праздники ящик муската прасковейского. Отличное вино — тонкое, ароматное, а мы его эмалированными кружками!
— Это уже интересней, — бледно улыбнулся Златкин. — А командировки вроде этой часто бывают?
— Летом часто, да и зимой иногда приходится.
Златкин вздохнул и рукой в тонкой шерстяной перчатке потер скулу.
— Что-то мы идем, идем, а конца не видно.
— Туман, — помедлив, сказал Копылов. — Скрадывает расстояние.
Они приняли влево, обходя наледь. Снег под ногами уже не скрипел, а шуршал, чуть позванивая, — колючий, ноздреватый, серый, как подмоченный рафинад. Не сдержал здесь озерный лед тяжести, просел, подался, пустил воду, обманчиво залечив полыньи и трещины, струпьями мерзлого снега. А озеру не было конца. Как и прежде, слева тянулся лес, справа — заснеженное болото; берега не сближались и даже как будто разошлись еще шире, а может, это туман обманывал, сбивал с толку, пугал…
Над лесом краснело солнце, оно не имело определенной формы и рисовалось смутным неровным пятном. Отпечатки подошв двух пар ног перечеркнули хрупкую зверушечью вязь — и опять ни души, ни следа, ни птичьего вскрика: необитаемая ледяная планета. И эти двое, как гости иных миров — с горячей кровью, дышащие, враждебно подвижные.
Златкин, отогнув рукав «московки», добрался до часов и пожал плечами:
— Что за чертовщина? Уже половина четвертого. Мы что, по кругу ходим? — Он выставил из воротника ухо, чтобы лучше слышать, что ответит Копылов, но тот молчал. — И вообще мне кажется, что мы, как в том старом анекдоте, едем в другую сторону. Что?