Мы поехали. Я подумал, что обрадовался напрасно; Надежда села со мной только потому, что уже представила себе, как я иду по космодрому, где в стальных фермах стоят огромные серебристые ракеты… Мы не разговаривали. Уже наступил вечер, стало темно, шофер включил фары, вдалеке вспыхнули и задрожали огни города, — тонкие линии маленьких мерцающих огней, и разговаривать не хотелось. Я снял очки, огни стали расплывчатыми и превратились в звезды с длинными острыми лучами.
У моста автобус остановился: кто-то выходил; на противоположной стороне реки мерцали тонкие линии городских огней, внизу шумела вода, и я сказал:
— Выйдем?
— Выйдем, — сказала Надежда.
Огни лежали на темной воде косыми белыми полосами. Мы шли вдоль берега, пока не кончилась набережная, и тогда пробрались к самой воде. Надежда сбросила туфли и попробовала ногой воду, и махнула мне, и крикнула:
— Теплая!
…Мы плыли рядом, тихо переговариваясь. Мы плыли совсем близко друг от друга, и я чувствовал маленькие волны, когда Надежда загребала руками.
На другом берегу был металлургический завод. Над самой рекой пропыхтел паровоз, он притащил состав с расплавленным шлаком, и один за другим ковши стали опрокидываться, выплескивая вниз жидкий огонь; огонь по черной насыпи сползал к воде, и над рекой поднималось багряное зарево. Может быть, на этом заводе плавили сталь для наших ракет.
Я не занимаюсь расчетом траектории космического корабля.
На моем столе нет карты звездного неба.
Я — математик, и моя работа заключается в том, чтобы решить интеграл. Это очень трудный интеграл, я бьюсь над ним давно, иногда даже разговариваю с ним, как со старым приятелем, — хвалю его или ругаю, в зависимости от того, как подвигается решение; когда я решу интеграл, его используют для расчета космической трассы. Это уже работа других людей, их дело — применить решение для расчета траектории, так же как мое — решать интегралы, которые другие люди составили и передали мне. Так делается наша работа — расчет траектории космического корабля. И все-таки это всего лишь интеграл, и моя работа заключается в том, чтобы решить его до первого августа, так и записано в нашем плане. И на столе у меня лежат только книги и толстые тетради в переплете, я люблю такие тетради, и нет карты звездного неба.
Маленький буксирный катер тянул большую черную баржу, на которой горел зеленый огонь. Мы шли по берегу.
— Вы давно работаете на телестудии?
— Нет. Я ведь играла в театре.
— И ушли оттуда?
— Представьте себе. И считаю, что правильно сделала.
— Это было нелегко, наверное.
— Режиссеры давали мне хорошие роли, но я была посредственной актрисой. Так бывает.
— И что же случилось?
— Ничего. Никаких выдающихся событий. Я просто ушла из театра, вот и все. А потом меня пригласили на телевидение.
— Вам нравится?
— Вам тоже понравилось, хотя вы, по существу, ничего не видели.
— Траву и мачту. Это уже кое-что.
— Да, — согласилась она. — Трава и мачта. Во нет сцены… Зато я чувствую себя на месте. Вам было бы интереснее, если бы я оказалась актрисой?
Я сказал:
— Я математик. Вы знаете, что такое интеграл?
— Знаю только, что гипотенуза короче двух катетов.
— Суммы двух катетов.
— Может быть.
— И я никогда не был на космодроме.
Вот и все.
Очень просто, в двух словах; вот как это просто, — взять да и сказать.
— Вы разочарованы?
— Нет.
— Как просто, — сказал я. — Спасибо.
— Что? Не понимаю.
— Я объясню, но только не сейчас. Потом.
Мы стояли у ее дома.
— Мы еще поговорим, хорошо? — сказала она. — Позвоните мне.
— Нет, — сказал я.
— Я навязываюсь?
— Не в том дело. Вам слишком много звонят. Трудно дозвониться.
— Я не настаиваю.
— Поймите, слишком трудно.
— Невозможно?
— Там есть такой бархатный голос…
— Знаю.
— И еще один грубый, и еще робкий, а кому-то я басом сказал: «Баня!» и повесил трубку.
— Вот как хорошо.
— Надежда, я дам вам свой номер. Пожалуйста, позвоните мне.
— Двадцатый век…
— Если хотите, конечно. Вот номер моего телефона.
Я достал карандаш и написал цифры на двери подъезда. Пять цифр и еще три — восемь маленьких значков на коричневой двери подъезда.
Последняя электричка, последний вагон последней электрички, пустота и вагонный запах, и стук колес; я любил последний вагон, потому что, если смотришь вперед, на поворотах видно весь поезд, изгибающийся плавной дугой, и любил старые электрички, потому что можно стоять на подножке, на ветру. «ГДЕ НАДЯ? ОНА ВЫШЛА. КУДА? НЕ ЗНАЮ. МОЖЕТ БЫТЬ, В ФИЛЬМОТЕКУ? МОЖЕТ БЫТЬ, В ФИЛЬМОТЕКУ». Луна поднялась высоко, стала маленькой, обыкновенной, и на нее медленно наползали облака. «МЕНЯ ЗОВУТ НАДЕЖДА. ВЫ ВПЕРВЫЕ У НАС?» Облака затянули все небо, луна исчезла, и начался дождь. Я вошел в тамбур. Поезд летел через лес, в свете из окон вагона совсем близко от меня блестели мокрые листья. «МЫ ЕЩЕ ПОГОВОРИМ, ХОРОШО?» Поезд вошел в поворот, и дождь стал заливать тамбур. Я захлопнул дверь. Стало тихо. «ДВАДЦАТЫЙ ВЕК…» Да, я — математик. Решаю интегралы. Позвони, мне, Надежда. Позвони. И снова будет электричка, и все эти повороты, через которые я промчусь в обратном порядке, и последний вагон, из которого, если стоишь на подножке, видно весь поезд, изгибающийся плавной дугой…
Наша станция.
Я шагал по шоссе, которое ведет к нашему городку. Бетон был мокрый от дождя. Я поднял воротник, но капли были теплые, и я опустил воротник. Дождь нравился мне.
Завтра снова возьмусь за свой интеграл. Это очень трудный интеграл, я бьюсь над ним давно, иногда даже разговариваю с ним, хвалю его или ругаю, в зависимости от того, как подвигается решение; это очень интересный интеграл. Это всего лишь маленький интеграл, и моя работа заключается в том, чтобы решить его до первого августа, так и записано в нашем плане. И на столе у у меня лежат только книги и толстые тетради в переплете, я люблю такие тетради, и нет карты звездного неба. И я никогда не был на космодроме.
Позвонит или нет?
Я решу интеграл, и его используют для расчета траектории космического корабля. По этой трассе полетит корабль наверху, в пустоте, где ориентирами служат звезды и планеты.
Позвони мне, Надежда. Позвони.
Дрогнут стальные фермы, вспыхнет ослепительное пламя, и вытянутая серебристая громада ракеты уверенно и быстро дойдет вверх. Через секунду ракету почти не будет видно, только длинное яркое пятно; оно быстро превратится в точку, незримый след будет вытягиваться, не прерываясь, и вот ракеты не видно совсем, только траектория пересекает все небо…
Позвонит или нет?
Олег Куваев
БЕРЕГ ПРИНЦЕССЫ ЛЮСЬКИ
Утром я просыпаюсь от Лехиных чертыханий. В палатке темно, и я могу разглядеть только белый глазок лампочки на рации и скрюченную фигуру возле нее. Рация у нас старенькая, еще военных лет. Я знаю, что надо лежать тихо-тихо, иначе Леха будет здорово злиться.
Дробь ключа кончилась, белый глазок потух. Можно закурить. Сейчас Леха передаст мне директивы начальства и всякие экспедиционные сплетни и новости.
— Ну как?
— Питание совсем село, — устало отвечает Леха. — Мыши и то громче шебурчат. Кое-как одну телеграмму принял.
Он протягивает мне листок. Я вылезаю из палатки и с трудом разбираю торопливые каракули: «Вывезите поселка направленного вам специалиста-ботаника точка Князев». Князев — это начальник. Спросонок ничего не понимаю.
— А зачем нам этот ботаник?
Леха пожимает плечами. Он сидит у входа в палатку в одних трусах и дрожит.
— Кстати, могу сообщить, что это девица. Симпатичная. Базовский радист отстучал по секрету.
— На это у вашего брата питания хватает, — машинально ехидничаю я.
В самом деле, непонятно. У нас крохотный отрядик из трех человек и ясная задача, далекая от ботаника так же, как, скажем, от балета. Мы мотаемся на вельботе вдоль берега Чукотского моря и занимаемся своим делом — стратиграфией морских четвертичных отложений. Можно, конечно, протянуть мысль о всеобщей связи наук, но…
Я смотрю на Леху. В волосах у Лехи запутались пучки оленьей шерсти от спального мешка, он совсем посинел от холода и терпеливо ждет результата размышлений. Такому только и не хватает женского общества.
— Да-а, загадка эфира. Может, ты перепутал, может, не нам ботаника? — с надеждой спрашиваю я. — Да уберись ты в палатку, посинел весь, как утопленник!
«Ей-богу, удар судьбы, — думаю я. — У нас железный мужской коллектив. Зачем нам четвертый лишний? Тем более симпатичная девица. Дуэли устраивать?»
Погода явно портится. На западе, над губой Нольде, небо в рваных переходах от темного к совершенно белому. Северо-западный ветер несет влажный холод, запах йода и тоскливые крики чаек. Я думаю о Мишке Бороде. Его нет уже третий день. В одиночку бродит он по августовской тундре, спотыкается на кочках, обходит ржавые и плоские, как блин, тундровые озера. Отчаянные вопли гагар будят его по ночам. А ведь здесь даже медведи есть. Кто знает, к чему может привести мрачный медвежий юмор?
Тем временем Леха успел сготовить уху. Сегодня его очередь. Уха съедена. Мы лежим на спинах. Ветер уносит сладковатый махорочный дым.
— Нельзя нам ехать в поселок, пока Борода не вернулся.
— О величайший из геологических начальников! — Леха щекочет мне живот травинкой.
— Мы и так технику безопасности не соблюдаем. Нешто можно ходить в маршрут в одиночку?..
— О великий мандарин тундры, — вкрадчиво гнусит Леха. — Шейх Чукотского моря, Иван Шалды-Баба.
— Сам ты Шалды-Баба. Можешь не подлизываться. Спирта не будет. Осталось по стопке на Мишкин день рождения.
— Ну что ты, шейх? — в голосе Лехи искреннее негодование. — Поедем в поселок. Несчастная девушка ждет нас, Она сидит на катерном причале и смотрит в море. Она ждет нашу шхуну с черными парусами. Я же думаю только о Мишкином счастье.