Он сказал, что они будут уезжать с Казанского вокзала, и, может быть, Гурнов захочет проститься с Ларисой.
Гурнов промолчал.
Прощаться он не пошел, уехал в Химки на пляж и там, пряча лицо в песок, плакал. День стоял чудесный, было много народу, гремела музыка, и незаметно пришло облегчение. С ним заговорила какая-то девушка, они познакомились, а вечером поехали кататься на лодках в Останкино. Сейчас он забыл уже, как звали эту девушку…
Он тоже ушел со стройки — у него случилась неприятность — и решил поискать другую работу. Гурнов как-то выступал в институтской самодеятельности, и знакомый актер посоветовал ему попробовать силы на сцене. Его взяли охотно: у Гурнова была «королевская» внешность — осанка, хороший рост. Он играл второстепенных королей, герцогов, героев, благородных рыцарей без слов, дворецких. Как это на странно, не без сожаления он вспоминал и о покинутом прорабстве, хотя, работая в театре, особенно в первые годы, был доволен. По своим возможностям он преуспевал даже, к тому же вскоре женился, увлекшись теперешней своей супругой — актрисой, и, как говорятся, был счастлив.
Когда маленького Гурнова спрашивали, кем он хочет быть, он отвечал: «Волшебником. У меня будет такая волшебная палочка, я всех сделаю счастливыми».
— А как ты их сделаешь счастливыми?
— Я всем дам петушков на палочке.
В детстве он знал, что такое счастье, и, не став волшебником, все равно не унывал.
О Ларисе он ничего не слышал, а летом сорок второго столкнулся с Ледневым на улице Горького. Леднев был в генеральской форме, но от него по-прежнему пахло махоркой. Они поговорили, как будто между ними ничего не произошло, и Леднев предложил Гурнову поехать с ним: у него не хватало инженеров. В первую минуту Гурнов готов был согласиться, но к вечеру передумал: немцев уже отогнали, в Москве стало спокойно, открылись даже парки. Леднев дал ему свой телефон, попросив позвонить. Он был сутуловат, с вислыми плечами, генеральская форма делала его еще недоступнее и угрюмей.
А потом Гурнов узнал, что генерал Леднев утонул в Лене. Известие это огорошило Гурнова: баловень удачи — и вдруг такой конец!.. И какая нелепость: генерал погиб не на войне, а где-то за тысячи километров от фронта. Вот и пойми цену счастья…
А Гурнов Москву не покидал. Работал в разных театрах, совмещал актерство то с должностью осветителя, то пожарника. Когда война закончилась и в театры пришла молодежь, таким ветеранам без особых возможностей, как Гурнов, осталось лишь «кушать подано». Гурнов решил снова идти на стройку, но ему предложили пост заместителя директора театра по хозяйственной части. Он обмыл с друзьями новую работу: это был, пожалуй, не простой, а золотой петушок, — и таким образом с профессией молодости было покончено. Вот уже двадцать лет, как он заместитель, должность стала его второй натурой, и новый главреж называет его королем кулис, а актрисы, памятуя его сценическое прошлое, зовут Гурнова королем Лиром, которого он никогда не играл.
Отыскав свободную скамейку, Гурнов разделся и сказал себе:
— Ну-с, выпьем.
И открыв бутылку, выпил. В море отражались звезды, и у самых его ног покачивалось созвездие Кассиопеи или еще какое-то созвездие. Возможно, на одной из этих звездочек сидит некто и так же одиноко пьет вино и размышляет. Пожалуй, он обрадовался бы сейчас любому обществу, пусть это был бы житель Кассиопеи, но желательно женщина. Он вспомнил, что у Ларисы был красивый, яркий рот. И руки были красивые и сильные. Ах, Лариса, какая ты стала теперь, что сделала с тобой жизнь?..
Он попробовал воду и прыгнул в середину Кассиопеи. Звезды закачались и пропали; вода обняла Гурнова теплыми, живыми объятиями. Вдруг он поплыл к бакену, вспыхивающему далеко в темноте. Потом одумался, повернул обратно и с облегчением почувствовал под ногами дно. Вот что такое свобода: можно плыть к бакену далеко в море, можно и не плыть. Можно танцевать в воде, и не беда, если ты не Галина Уланова.
Он прицелился, схватил отражение звезды и засмеялся. Не беда, что это только отражение. Люди строили Вавилонскую башню, чтобы достать настоящие звезды, кончилось для них это неприятно. Генерал Леднев хватал не отраженные, а настоящие звезды, и что же? Он утонул. Опыт жизни — это правила уличного движения. Генерал Леднев однажды поехал на красный свет, и милиционер-судьба жестоко оштрафовала его. А Гурнов жив и завтра узнает, была ли настоящей звездой та, что он когда-то любил и которая погасла для него.
Он вышел из воды, оделся и опять сказал себе:
— Ну-с, повторим.
И выпил еще. И, выпив, увидел на соседней скамейке человека с бледным большим лицом.
— Не хотите ли глоток вина? — повернувшись к нему, спросил его Гурнов.
— Нет, — ответил человек.
— Тогда давайте поболтаем, если не возражаете. Молчал целый день, скулы сводит.
— Разговаривайте. Только у меня не того… настроение неразговорчивое.
— У вас что-нибудь случилось? Не смогу ли чем-нибудь помочь?
Гурнов взял бутылку и пересел на соседнюю скамейку. Его собеседник сидел, облокотясь на колени, и неподвижно глядел на море.
— Смеяться будете, — сказал он, криво усмехаясь. — Семейная трагедия.
Вот оно, подумал Гурнов. Всегда так было: одни жены уходили, другие прогоняли мужей, так и осталось. Упрямые силы тяготения заставляют мужчин и женщин искать своих петушков на палочке. Малый этот с простым лицом, однако, заинтересовал Гурнова, он даже почувствовал к нему что-то похожее на солидарность.
— Ну, невелика беда, — сказал он. — Все мы ссоримся с женами, а потом миримся. Идите домой, наговорите ей побольше нежностей, поцелуйте — все пройдет.
— Хорошо бы по-вашему, — опять усмехнулся парень. — Завтра меня в тюрьму посадят.
— Вы избили ее?
— Ее не тронул. С ним подрались. Он на разбитый флакон с духами мордой упал. В «скорую» увезли.
— Большая была драка?
— Ничего себе. В квартире стекла́, черепков битых по колена. Он подлец. Двух жен бросил и моей дуре мозги закрутил. Плачет, говорит, влюбилась.
— Выпейте, друг мой, и объясните, чем он прельстил ее, ваш соперник?
— Костя-то? Языком трепать умеет. Свистун. Стишки разные, романсы. Все подлецы — свистуны. Ну, мотоцикл у него с коляской.
А чем «купил» Ларису Леднев? Он не знал ни стихов, ни романсов, ходил в грязных сапогах. И голос у него был сиплый, медвежий.
— Блажь у нее, — сказал парень. — Уходи, говорит, я с Костей буду жить, а сама плачет. Ну, конечно, я и ей пару горячих отвесил.
— И что же она?
— Бей, говорит, все равно Костю люблю.
Вот чего он не сделал тогда: не поколотил Ларису, подумал Гурнов, улыбаясь про себя. А мне, дурню, даже в голову не пришло. И он опять предложил парню вина, тот вытер ладонью горлышко бутылки, выпил и немного оживился. Они познакомились; парень оказался тезкой Гурнова — Саша Дронов. По его словам, он дал Косте как следует и считал экзекуцию вполне нужной и справедливой. Подлецов надо учить, рассуждал он, и хорошо, что он попортил своему врагу вывеску. Саша знал, что его посадят, но о тюрьме говорил, как о заслуженной каре, как о неизбежном следствии своего мужского поступка.
— Хотел сразу идти в милицию, а потом, думаю, хоть вечер еще на воле побуду. Море, небо, звезды… Утром зайду на работу, с ребятами попрощаюсь.
— Не повезло тебе, Саша, — сказал Гурнов. — Мы с тобой друзья по несчастью: когда-то со мной случилась такая же история. Только жена сама от меня ушла, хотя я плакал и целовал ей руки. Не расстраивайся, женщины — дикарки: променяют тебя на игрушку и… забудут на другой день.
— Ну, нет, у меня не такая, — твердо сказал Саша. — Настя выгонит Костю, а меня будет ждать из тюрьмы.
— Вот как! Ну, и так бывает. Чего на свете не бывает? А у меня так не случилось, даже письма не написала. И все-таки — за женщин!
Они выпили еще, и Гурнов начал рассказывать всякие случаи, пересыпая их шутками и анекдотами, которых знал множество. Он любил поболтать и умел рассказывать. Саша помалкивал и улыбался. Он определенно нравился Гурнову, этот неиспорченный паренек, пытающийся отстоять право на счастье первобытным своим кулаком. Они проговорили чуть не до рассвета, благо обоим некуда было торопиться. Что-то было трогательное в этой мимолетной случайной дружбе.
— В тюрьму мне неохота садиться, — пожимая Гурнову руку, — сказал Саша. — Скучно там, и Настю, заразу, жалко. Ну, прощайте.
Небо над морем уже алело, и море алело. На острове, как волчьи глаза, осветились костры.
— Прощай, Саша, — сказал Гурнов. — Жаль, я не волшебник, мы что-нибудь придумали бы. Ну, давай обниму тебя.
Он растроганно обнял Сашу, уколовшись о его щеку, и помахал рукой.
На другой день Гурнов проснулся поздно, спустившись, поболтал с администратором гостиницы, приятной дамой с прекрасными плечами, потом позавтракал в буфете. Он съел алжирские сардины, помидоры и, выпив рюмку коньяку, почувствовал себя в том хорошем настроении, когда легко разговаривается, непринужденно шутится и все кажется просто и мило. Вернувшись в номер, решительно набрал телефон Ларисы и, слушая в трубке длинные гудки, чувствовал, как заколотилось и заныло в груди. Ну, что ж, седой дяденька, значит, не очень вы старый, если так волнуетесь.
— Мамы дома нет, — ответил приятный девичий голос. — Она на объектах.
— А как вас зовут? — спросил Гурнов.
— Женя.
— Очень приятно, милая Женя, вот мы и познакомились. Мне очень надо поговорить с вашей мамой. Что же мне делать?
— Ой, не знаю. Я сама никогда не могу ее найти. — В телефоне помолчали. — Может быть, она домой позвонит. Что ей сказать?
— Скажите, что звонил один седой человек из… далека.
Из прошлого — он хотел сказать, Вот и поговорил с дочерью первой жены. Наверное, она уже ровесница тогдашней Ларисе и похожа на нее… Гурнов вспомнил белый с желтизной водопад Ларисиных волос, вспомнил, как она однажды разрисовала его сонного помадой и чуть не умерла со смеху, наслаждаясь своей шалостью.