Однако едва ли Кучумовичам оказалась бы под силу поистине геостратегическая задача поднять против русских всю «иноземческую» Сибирь. Более вероятным я считаю совпадение недовольства объясаченных аборигенов и жаждавших мести царевичей.
В антироссийском движении 1660-х годов во главе с Кучумовичами фиксируется участие представителей и некоторых других народов. Тобольские гагары не только участвовали в подавлении бунтов и отражении набегов, по и агитировали за присоединение к восстанию[471]. В улусе царевича Абугая б. Ишима вместе с «изменниками башкирами» обосновались в 1661/62 г. черемисы, а предводителем башкиро-калмыцкого нападения на уральские слободы в 1664 г. каким-то образом оказался «верхотурской ясашной вагулич (манси. — В.Т.) Бекочка Белчии с сыном»[472]. Телеуты же, активно сотрудничавшие с Кучумовичами в 1620–1630-х годах, во второй половине XVII в. не приняли никакого участия в выступлениях коренных сибиряков.
В целом тактика и цели набегов Кучука не изменились по сравнению с временами его старших родичей первой половины столетия. Цитировавшийся выше немецкий аноним отмечал в 1666 г., что не называемый им по имени царевич (Zarewitz) нападает на российские владения «каждый год примерно во время жатвы… уводит он много людей и скота, сколько только может». Здесь же отмечается, что «он имеет при себе немного людей, именно башкиров», которых «иногда ему удается перетянуть на свою сторону»[473]. В самом деле, в русских документах среди соратников Кучука в набегах после окончания восстаний 1660-х годов называются башкиры: в 1667 г. в Тарский уезд вторгся «Кучюк царевич со своими с воровскими с воинскими людми з башкирцы», в Туринском уезде опасались его прихода «с калмытцкими людми и с изменники с башкирцы войною»[474]. Как и раньше, «ворами» и «изменниками» были в основном башкиры племени табын.
Тем башкирским предводителям, которые соглашались видеть в Кучуке своего правителя (или которых он призывал к этому), Кучук выдавал ярлыки — в частности, с установлением порядка взаимоотношений башкир с калмыцкими визитерами, требующими продовольствия. При этом он обращался к адресатам ярлыков как их государь: ман су[л]тан сазим — «мое султанское слово»[475]. Повелительный оборот созим~созюм («слово мое») с золотоордынских времен присутствовал в ярлыках государей, их наследников и иногда старших ханш, выдаваемых вассалам и подданным[476]. Видимо, в случае с распоряжениями Кучука мы наблюдаем очень поздний пережиток джучидской канцелярской и инвеститурной практики.
Башкирские повстанцы Ногайской и Осинской дорог в то время существенно пополнили ран» царевича. Кроме того, уфимские ясачные башкиры-кипчаки кочевали между Яиком и Уфой в двух днях от Кучука[477]. Но основной военной опорой последнего по-прежнему оставались калмыки, особенно после его неудач в сражениях с русскими войсками. У тайшей Кучук «просил людей идти войною на государевы города и слободы»[478]; одного из главных ойратских аристократов, торгутского Дайчина (сына Хо-Урлюка), он в упомянутом выше ярлыке называл своим отцом (атам), в пользу которого башкирам надлежало выделять провиант. на дочери дербетского Малая он был женат. Русские власти понимали степень влияния тайшей на Кучука и именно к ним обращались с просьбами «умять» его от беспрестанных набегов. Тайши же то вновь заявляли, что не имеют с ним общих дел и отказывались разделить ответственность за эти нападения (Кучук «не нашево… улусу. А я… никакой силы ему не прибавлю. Он, Кучюк, от нас збежал и тепере от нас далеко живет»), то посылали к царевичу приказы «с угрозою» прекратить воевать и освободить полоняников[479] — и иногда это действовало на него!
Неизвестный немецкий автор был в общем прав, когда в 1666 г. утверждал, будто Zarewilz «ни под каким видом не хочет вступить в подданство русскому царю», что «он никогда не отдастся добровольно»[480]. Однако череда военных поражений, угасание башкирского движения и забота о судьбе родственников, увезенных в Московию (особенно Хансюера б. Аблая), заставляли Кучука время от времени завязывать отношения с «неверными». Исследователь «завоевания Башкирии Россией» А. Доннелли, чрезмерно упрощая дипломатическую историю рассматриваемого региона 1660-х годов, утверждал, будто для российской администрации «вести переговоры с Кучумовичами, враждебно настроенными против русских, не было смысла, а с калмыками при искусном обращении можно было и договориться»[481]. На самом деле эпизодические переговоры все же происходили. На них порой объявлялось о намерениях царевичей о смирении и покорности государю. Но дальше пустых деклараций дело не продвигалось.
Целый цикл таких переговоров Кучука с сибирскими наместниками состоялся в 1668 г. Об этих контактах сохранился комплекс документов в фонде Сибирского приказа РГАДА, включающий несколько отписок тобольских воевод, расспросные речи Кондратия Ядровского (иногда назван Кедровским и Кедровцевым), посланного из Тобольска для переговоров к Кучуку, а также два послания Кучука в татарском оригинале, одно из которых, обращенное к царю Алексею Михайловичу, — с русским переводом (содержание другого, адресованного тобольскому воеводе, по-русски просто пересказано)[482].
2 августа 1668 г. в Тару прибыли послы дербетского тайши Малая, сопровождаемые послом от его зятя Кучука. Представитель последнего подал местному воеводе Ф.Н. Мещерскому «лист» от царевича. Этот документ без перевода был спешно переправлен в столицу края, к управленцу более высокого ранга — тобольскому разрядному воеводе П.И. Годунову. Местные служилые татары изложили содержание послания по-русски. Вот что выясняется из этой грамоты.
Еще в конце 1664 г. Кучук отправил двух своих послов в Тюмень и одного — в Тобольск (по сведениям из других отписок, все три посла приехали в Тобольск). По прибытии в эти города они были задержаны. В этом заключалась-де причина постоянных военных действий царевича. Приехавший в Тару в составе калмыцкой делегации посол был уже четвертым. Тюменцы никаких бумаг насчет посольства четырехлетней давности у себя не обнаружили. В тобольской же воеводской канцелярии — съезжей избе были «сысканы» соответствующие документы. Оказалось, что в разгар башкирского мятежа в Тобольск действительно приезжал от Кучука вместе с башкирскими послами некий «бухаретин Мурзаказыйко Кончаков». Эти послы якобы просили прощения за «измену» и передавали от своих патронов обещание впредь «быть башкирцам под вашею, великих государи, самодержавною высокою рукою по прежнему в вечном холопстве и ясак платить вам… по прежнему»; что касается Кучука, то он прекратит нападения на «ваши, великих государей, городы и на слободы». О ходе и исходе переговоров в отписке ничего не говорится, но сказано, что вскоре набеги возобновились[483], и Мурзаказый Кончаков был заточен в темницу, где и продолжал пребывать на момент приезда в Тару послов от Малай-тайши и Кучука.
Москва приказала освободить Кончакова и отпустить из Тобольска восвояси. Вместе с ним воевода отправил в степь сына боярского К. Ядровского с наказом передать Кучуку обязательные условия для мирных контактов с русскими — прекращение набегов и освобождение полона, захваченного в Тарском уезде в прошлые годы. Царевич должен подтвердить согласие с этими условиями соответствующей шертью и клятвой на Коране и еще присылкой в Тобольск заложников-аманатов. Встреченных но пути калмыков Кондратий должен был отговаривать от помощи Кучуку, а башкир — убеждать возвращаться без опаски в родные мест, оставленные ими во время восстания.
Путь Ядровского от Тобольска занял тридцать дней. Кочевой стан царевича расположился тогда в урочище Му(и?)чак, где-то на верхнем Ишиме[484]. Тобольский омиссар был принят торжественно и дружелюбно. Во время оглашения приветствия от царского имени Кучук с братьями «приподнялись на колени и на государьской милости били челом», а сукно, присланное в дар от воеводы, «велели принять лутчему своему человеку с честью». Затем Ядровский огласил условия шерти. Кучук отвечал, что не может дать аманатов «и в подданстве быть нелзе», потому что «отец их аманатов не давывал»; полон он согласен отпустить «па розмену», т. е. на равное количество пленных татар (и калмыков?). Что касается заключения шертного соглашения, то царевичи желают, чтобы сперва их послы съездили в Москву и посмотрели, в каком состоянии там находится их родич Хансюер б. Аблай. Таким образом, дипломатическая задача оказалась Ядровским не выполнена. Однако его шестидневное пребывание в улусе Кучумовичей нельзя считать безрезультатным. Кучумовичи пожелали продолжить контакты и вместе с тоболяком отправили очередное посольство из трех человек. Во главе его был поставлен недавно освобожденный из заточения и только что вернувшийся домой Мурзаказый Кончаков. 29 ноября 1668 г. Ядровский и эти послы приехали в Тобольск.
На аудиенции у воеводы в съезжей избе они объявили о миролюбии Кучука и просили помочь им добраться до Москвы, чтобы проведать Хансюера. Если тот хорошо обустроен и напишет об этом братьям в Сибирь, то те будут готовы-де «бить челом в подданство». Просьба подкреплялась демонстрацией подношения для царя — трех драгоценных бухарских ковров (местные посадские знатоки оценили их в полтора рубля каждый). Татарским посланцам было сказано, что без соответствующего распоряжения из столицы они не могут ехать дальше Тобольска и нужно ждать государева указа на сей счет. Ковры же до поры до времени спрягали в местную казну. Насколько мне известно, в Посольском приказе ис возникло желания видеть в Москве представителей Кучука, и Кончаков так и не смог побывать у Хансюера.