Но если мозг подыскивал рациональные объяснения, то тело реагировало иначе. Он был как на иголках. Весь собран. Он ощущал опасность.
На этот раз он обернулся, чтобы увидеть пугало на насыпи и перестать выдумывать ерунду. Разумные доводы разума иссякли, и ужас охватил мальчика.
Палка была пуста.
Этого не может быть. Оуэн потряс головой, отказываясь признавать худшее. Над ним просто хотели подшутить. Да, они ждали, когда он отойдет, точнее, кто-то один из банды подкараулил, чтобы снять пугало с шеста. Да, точно! Сейчас они выскочат с гнилой тыквой в руках, посмеются, и все будет в порядке…
Что-то неподалеку скрипнуло. Оно приближалось. Медленно.
Просто эти идиоты, которые собираются меня разыграть…
Или хищник, который надвигается на свою добычу.
Металл задевал кукурузные стебли, тихо позвякивая. Он был уже близко.
Сердце Оуэна так бешено колотилось, отдаваясь в ушах, что, казалось ему, было слышно на всем поле.
Вдруг он почувствовал, что не один.
Птицы замолчали. Ничего не двигалось.
Какая-то тень заслонила от него солнце, но мальчик не решался повернуться и посмотреть.
Мальчика мутило от страха. Он медленно повернул голову.
Стебли раздвинулись…
Ноздри заполнил тошнотворный запах гниения и кошачьей мочи. Потом к этому примешивался другой запах чего-то древнего и наводящего первобытный ужас.
Кукурузный початок со стуком упал на землю. Оуэн резко обернулся.
На него смотрели пустые глазницы пугала. Из прорезанного в гнилой тыкве рта валились жирные личинки, а огромные стальные лезвия были занесены, чтобы проткнуть Оуэна насквозь. Никто не держал пугало, оно двигалось какой-то невидимой силой. Кошмарное видение. Галлюцинация.
Оуэн завопил во все горло.
Вопреки ожиданиям он смог пошевелиться и увернулся в ту самую секунду, когда лезвия сомкнулись, высекая искры и успевая вырвать у него клок волос.
Оуэн мчался, как никогда прежде, чтобы спасти жизнь и рассудок. Он бежал, чтобы догнать друзей, чтобы обрести надежду на жизнь.
Прямо за спиной он слышал, как гнилое пугало его преследует, рассекая воздух металлическими пальцами. Хуже того, мальчик расслышал чудовищное мурлыканье, доносившееся из его испорченных внутренностей и выдававшее дьявольское возбуждение.
Пугало ликовало.
Оуэн пересек ряд кукурузы, потом другой, не чувствуя, как листья режут его руки и голые ляжки. Он петлял со всей силой отчаяния, стараясь оторваться от своего преследователя, не зная, куда бежит, крича и сбиваясь с дыхания. Оуэн поворачивал, менял направление, инстинктивно пригнулся и старался лететь изо всех сил.
Удар был мгновенным, быстрым и очень сильным. Он сбил Оуэна с ног и отшвырнул в сторону, так что перехватило дыхание.
Наклонившись над ним, Коннор обеспокоенно разглядывал Оуэна.
— Эй, дыши, Оуэн!
Дыхание вернулось, и Оуэн тут же запаниковал. Он не знал, что делать или говорить, он мог только вопить. Но, сосредоточившись на дыхании, он смог замолчать и стал показывать невразумительные жесты.
Возникли Чад и Кори и тоже наклонились над ним.
— Вот блин, Оуэн, — произнес его двоюродный брат, — ты как?
Оуэн затряс головой, и дикий ужас в его взгляде помог мальчикам понять, что с ним что-то произошло.
— Пу… пу… пугало, — смог наконец он выговорить, указывая в сторону, где, по его мнению, должна была находиться палка.
— И что? — фыркнул Коннор. — Тебя чучело так испугало? — спросил он, и вдруг его взгляд упал на шорты Оуэна. — Ох, черт… Ты в порядке?
Оуэн понял, что обмочился. Он почувствовал, как заливается слезами унижения и не может сдержаться. Чад помрачнел.
— Оно… оно за мной… Там, в поле…
— Что? Пугало? — хмыкнул Коннор, не зная, смеяться ли ему или всерьез беспокоиться.
Кори выпрямился и вдруг произнес бесцветным голосом:
— Пугала там больше нет.
Коннор пожал плечами с безразличным видом.
Оуэн хотел, чтобы они убрались как можно скорее. С каждой секундой у этой твари прибавляется шансов их обнаружить.
Но Коннор не давал ему подняться:
— Объясни, почему ты так вопил?
Оуэн говорил, заикаясь, что им нужно бежать и как можно скорее.
Голос Кори сильно дрожал:
— Это… Может, Оуэн прав. Говорю вам, парни, пугала нет на палке, понятия не имею, куда оно делось.
Чад протянул брату руку и кивнул.
— А я тебе верю. Давай, сваливаем отсюда.
Коннор возмущенно развел руками.
— Да что с вами со всеми? Мы же спокойно шли и…
Невдалеке щелкнул металл, мальчики слышали, как падают стебли и странные шаги становятся все ближе. Коннор открыл рот, но Чад молча скомандовал ему не говорить ни слова. Он помотал головой, и его серьезное выражение лица заставило всех подчиниться. Как толстым одеялом, их накрыло отвратительным запахом разложения, острым и тяжелым. Второй запах, внушающий ужас, непостижимый трепет перед чем-то древним, не успел до них добраться.
Оуэн потянул Чада за руку, и они стали медленно отступать. Сначала осторожно, потом все быстрее и быстрее. Меньше чем через минуту они уже бежали со всех ног, петляя в кукурузной чаще, как кролики на охоте. Что-то преследовало их. Они несколько раз слышали невдалеке лязг металла, и, добравшись до леса, никто не осмелился остановиться, несмотря на изнеможение. Царапаясь о ветки, они бежали среди деревьев, поддерживая друг друга, и все время слышали, что за спиной кто-то есть.
Только в овраге они, совершенно обессиленные, остановились и едва не упали на берег ручья.
На этот раз сзади никого не было, насколько они могли слышать.
Измученные, они повалились на мох, тяжело дыша: в глазах было темно, ноги болели, а руки исцарапаны до крови.
Немного придя в себя, Коннор громко рассмеялся и вскинул руки к небу.
— Нет, ну что за безумие! — воскликнул он, чуть не задыхаясь от смеха.
Чад выглядел куда серьезнее. Он приподнялся на колени, лицо было все еще красным.
— Ты прекрасно знаешь.
— Что? Нет, только не говори, что ты… — Коннор заметил испуганные лица приятелей и понял, что они восприняли все куда серьезнее, чем он. — Нет, ну вы же не поверили на самом деле, что это…
— Ну, скажи, — бросил Чад с вызовом.
Коннор был обескуражен.
— Вы что, поверили?
— Ты видел Оуэна?
Чад замолчал, не упоминая пятна на шортах брата. Главное было сказано, а некоторые вещи лучше лишний раз не подчеркивать. И то, что кто-то из друзей описался, явно было именно такой вещью.
— Не будешь же ты отрицать, что нас кто-то преследовал, — возмутился Чад.
— Да, но скорее всего это старик Тейлор застукал нас на своем поле! Ну же, парни, вы же не собираетесь рассказать мне, что на нас напало… Серьезно?
Кори и Чад переглянулись, очевидно, они не знали что и думать. Но Оуэна все еще била дрожь. Он несколько раз кивнул.
— Я его видел, — прошипел он сквозь зубы. — Я знаю, что мне не показалось. Это был не человек, это пугало. Оно… оно кишит червями и… когда оно было совсем близко, я почувствовал, что там внутри. Что-то… древнее… Оно пахнет… Оно пахнет смертью.
Трое остальных переглянулись, испуганные и встревоженные.
В овраге щебетали птицы, и растения пускали корни глубоко в почву в поисках влаги, ничуть не заботясь о человеческих тревогах. На земле были и будут беды и ужасы. Они задевают человека, но не природу. Она всегда остается безразличной.
18
Оливия Спенсер ощущала легкость.
Легким было платье с цветочным узором, которое развевалось на каждом шагу. Легким был летний ветерок, освежающий в этот жаркий день. Легки были белые облака, плывущие далеко в умиротворяющей синеве.
Просто-напросто она была счастлива.
Чего еще она бы могла пожелать? Работа больше не тяготила ее чрезмерным давлением, их новый дом становился все больше похож на семейное гнездышко, о котором она так мечтала, мальчики, по всей видимости, осваивались на новом месте безо всякого труда, и вот уже пятый день пропадал в своем кабинете Том, на которого вдруг снизошло вдохновение!
Не вдохновение, а рабочий настрой! Ну же, Оливия! Тебе прекрасно известно, что он думает о вдохновении, этой басне для лентяев…
На ее лице появилась саркастическая улыбка. Она любила мужа со всеми его заскоками и смешными убеждениями. Главное — что он наконец вернулся за письменный стол. После провала последней пьесы он на ее глазах все сильнее погружался в тоску. Успех его карьеры был мгновенным и мимолетным: все пьесы были встречены единодушным восторгом публики, затем последовало равнодушие, которое переросло в злобу и сменилось наконец чистым презрением. Творческие профессии были подчас очень жестокими. Оливия ненавидела всех этих расчетливых продюсеров, которые торопились как можно скорее нажиться на таланте, вовсе не пытаясь быть наставниками. Они даже не помогали автору вынашивать и воплотить замысел — эта эпоха прошла. Теперь было время быстро потреблять и сразу быть готовым поглотить новый продукт. Оливия видела, как эти продюсеры отворачивались один за другим, оставляя ее мужа все глубже утопать в неуверенности и сомнениях. У них не было на него времени, ведь где-то там появлялись новые авторы, надо было успеть ухватить их, не упустить ни в коем случае…
Она радовалась, видя, как Том сидит весь день в кабинете за работой. Это нашло на него совсем внезапно, он даже не успел ничего рассказать. Однажды вечером, когда они уже лежали в постели, она спросила, есть ли у него идеи для новой пьесы, и он пробормотал: «Я сейчас работаю кое над чем, пока не знаю, может, это пустая трата времени, я потом расскажу». Но жар, с которым он принялся за работу, доказывал, что Том был на верном пути. Ему случалось настолько погружаться в работу, только когда он находил стоящий сюжет, который захватывал его полностью, и из этого всегда рождался интересный текст. В крайнем случае могла получиться статья для журнала. У Тома все еще были надежные знакомства среди издателей, и он сохранял среди них некоторый авторитет. «Успех еще озаряет мое имя последним отблеском и привлекает самых любопытных, но надолго ли?» — говорил он. Все равно, Том писал, и каков бы ни был результат, это само по себе было возвратом к дисциплине, к умственному труду — тому, чего ему так не хватало, чтобы снова хорошо себя чувствовать.