Оливия заставила ее высказать все свои чувства. И не раз! С настойчивостью и огромным состраданием она выслушала ее, а затем, после визита в отделение полиции, она спрашивала, почему Джемма отказывается подавать жалобу. Оливия не настаивала, у нее хватило понимания почувствовать, что Джемма на это неспособна. Она хотела прежде всего защитить свою мать. Оливия не стала читать ей нотаций, она кивнула и позвонила мужу. Сначала открытость и доброжелательность Спенсеров, их готовность принять ее тревожили и стесняли Джемму, потом она успокоилась. Оливия обняла ее и пообещала свою помощь. И хотя сначала Джемме хотелось выпрыгнуть в окно и убежать со всех ног, их поведение обязывало ее не преуменьшать случившегося факта. Надо было принять правду и честно встретить все слезы, все отвращение, которое ей предстоить ощутить. Отрицать свои переживания означало оставить еще более глубокие шрамы, и лучше было принять их, пусть это и не изменит произошедшего.
Джемма едва могла вынести все это внимание и заботу, и какая-то ее часть еле сдерживалась, чтобы не забиться в шкаф подальше от людских глаз. Оливия почувствовала это и поняла, что надо срочно действовать. Поскольку Джемма категорически отказалась выпить снотворного и сразу пойти на второй этаж спать, Оливия сделала выбор в пользу противоположного варианта: если она не отвлечь ее от боли с помощью таблеток, она постарается занять ее насколько возможно.
Времени до прихода гостей оставалось мало, и все приходилось готовить в спешке. Одна задача за другой, шаг за шагом, без остановки. Каждая минута требовала собранности и сосредоточенности на конкретных задачах. Высокий худой старик принес мангал и решетку для гриля, и скоро начали подтягиваться первые гости. Джемма успевала всюду. Она встречала гостей, готовила коктейли и пиво, убирала посуду и даже время от времени давала отдохнуть Оливии, забирая Зоуи к себе на руки.
— Если захочешь отдохнуть, — сказала Оливия, перехватив ее в коридоре, — ты всегда можешь подняться наверх, хорошо?
— Не переживайте за меня, я чувствую себя полезной, все в порядке.
Но мать семейства явно волновалась за девушку. Она с нежностью провела рукой по ее волосам.
Джемме нравились все эти хлопоты, постоянное движение отвлекало ее от мыслей и слез. Она ляжет спать изможденная, и у нее не будет сил думать, а завтра наступит новый день, и она еще успеет столкнуться со своими тревогами. Мысль о том, чтобы проснуться в большом доме Спенсеров, ей нравилась. Это было лучше, чем тишина собственного дома. И Кори останется на ночь здесь, вместе с Чадом и Оуэном, она уже предупредила маму.
Джемма встретила мальчиков пару раз за вечер, но в суете не обратила внимания на их поникшие лица, пока не наткнулась на них снова в углу сада, где они сидели вдали от всех, за садовым сараем. Солнце уже почти село, и свет шел только из дома и от дюжины железных фонарей, которые распространяли сильный запах средства от комаров. Мальчики сидели под одним из фонарей, и по их лицам пробегали тени. Смауг вытянулся у их ног.
— Что-то не так?
Кори отрицательно покачал головой, но Джемма увидела, что Чад сомневается, заговорить или нет.
— Вы же знаете, я могу вам помочь, — сказала она.
— Все в порядке, — ответил Оуэн, — просто немного скучно.
Уже не в первый раз у нее закрадывалось сомнение, что банда мальчишек что-то от нее скрывает, но она сознавала, что не сможет ничего с этим поделать. Она не узнает их тайн, если мальчики не захотят сами ей все рассказать.
Вдруг Смауг поднял голову, а потом поднялся на ноги, чем-то заинтересованный.
— Ты уже съел гору сосисок, — проворчал Чад ласково, гладя собаку, чтобы она легла обратно. — Ты уже у всех успел поклянчить, Пес в Сапогах, тоже мне!
Но ни Оуэн, ни Кори не реагировали на шутку, даже не улыбнулись. Джемме не нравилось видеть их такими грустными или растерянными. Она слишком хорошо помнила собственные подростковые невзгоды. Может быть, они поссорились?
Смауг принюхивался к дыму, а потом побежал вдоль кустов, которые росли на границе сада и леса. Он остановился и завертелся на месте.
— Хотите чего-нибудь выпить? — предложила Джемма.
Ноль эффекта.
— Ну ладно. Если захотите поговорить, вы знаете, где меня найти, ок?
Они кивнули едва заметно, и Джемма собиралась уже уйти, когда Чад спросил:
— Ты в итоге встречаешься с тем козлом?
Джемма застыла на месте.
— Что?
— Ну, знаешь, тот чувак, которого ты сначала не хотела видеть… Я видел его вчера в кино. Он теперь твой парень?
Джемма похолодела. Сердце ухнуло, и кровь зашумела в ушах.
— А что именно ты видел? — спросила она бесцветным голосом.
— Ну, это был он, разве нет? Когда свет зажегся, я его заметил. Он выходил с нашего ряда, но я узнал его даже со спины.
Чад не видел… Изнасилования. Ты должна это произнести. Нет, он ничего не заметил.
— Это не мой парень, — отрезала она с резкостью, которой сама не ожидала, и быстро зашагала к дому.
Она вошла в кухню, схватила первую попавшуюся бутылку джина, щедро плеснула себе в стакан, добавила апельсиновый сок и выпила одним глотком. Она поставила стакан, поморщившись, и сразу же пожалела о своем порыве. По горлу в живот потекла огненная жидкость, и Джемма почувствовала жар. Она никогда не пила алкоголь. Она опасалась, что ей может стать плохо, или, что еще хуже, она опьянеет перед всеми и опозорит этим Спенсеров. Она бросилась в туалет, сунула два пальца в рот и опустошила желудок, заливаясь слезами. В эту минуту она сама себя стыдилась.
Когда она вышла на воздух через полчаса, она увидела, что к углям подбросили новых веток и дров. Большинство гостей собрались здесь и грелись вокруг огромного костра, который быстро разгорался, и его пламя, казалось, доставало до звезд. Круг гостей, освещенных огнем, был похож на секту, подумала Джемма. Они говорили вполголоса, как будто служили скорбную панихиду, или смотрели на костер, погруженные в задумчивое, полумистическое созерцание.
Душераздирающий вой донесся из леса, вопль звериной боли и отчаяния. Почти человеческий вопль.
Затем кусты задвигались, и из зарослей появились очертания собаки. Пес бежал, чуть не задыхаясь, виляя между редкими группами людей, которые не стояли у костра.
Джемма едва успела узнать Смауга, когда толпа расступилась перед ним. Она за несколько секунд поняла, что сейчас произойдет. Она протянула руку, будто могла на таком расстоянии что-то изменить. Она открыла рот, чтобы предупредить людей криком, но не издала ни звука. Было уже слишком поздно. Потом она признавала, что никто бы не успел помешать тому, что случилось. Все произошло очень быстро. И Смауг мчался с такой решительностью, что остановить его было невозможно.
Она увидела, как пес ринулся в огонь.
Не мимо костра, а в самый его центр. Он намеренно вбежал на самые раскаленные угли.
Пес ворвался в огонь, взметнув сноп искр, и застонал. Длинные леденящие кровь стоны едва не разрывали барабанные перепонки. Никто никогда не смог забыть эти вопли боли… и безумия. Крики были почти так же чудовищны, как зрелище собаки, на которой мгновенно вспыхнула шерсть, и кожа покрылась волдырями и загорелась, заключая собаку в круг пламени и делая невозможной любую попытку вызволить ее из огня. Собачий вой будто взывал о помощи, погруженный в безумие. Кожа стала лопаться, и крик вскоре прекратился.
В воцарившейся тишине все почувствовали худшее.
Запах жареной плоти. Почти неотличимый от запаха мяса, которым они только что угощались. Почти аппетитный.
29
Спенсеры были совершенно разбиты.
Словно выбили землю из-под ног. Каждый чувствовал себя крайне подавленным. У них было ощущение катастрофы, разделяющей жизнь на до и после и погружающей сознание в бездну горя, так что тело продолжает жить отрешенно и безразлично, будто по инерции. Пробуждение было трудным. К счастью, Том накануне лег только после того, как убрал обугленный труп Смауга и с помощью Роя Макдэрмотта очистил место, где был костер. Остался только покрытый копотью круг посреди лужайки. Том все испробовал, пытаясь от него избавиться, но ничего не помогло, и так и остался зловещий след, впечатанный глубоко в землю.
Оливия принесла бургеры и молочные коктейли со вкусами, которые любили мальчики, но они едва притронулись к угощению. Чад почти никогда не плакал, даже от боли. Сердце Оливии разбивалось при виде сына, который все утро провел, закрыв лицо руками и всхлипывая. Оливия спрашивала себя, как они смогут прожить этот день, когда в дверях кухни появилась Джемма. Оливия тут же почувствовала вину за то, что не думает о боли Джеммы. Смауг был собакой, а Джемма — человек. Если сравнивать, то произошедшее с девушкой — дело куда более серьезное. Но обстоятельства гибели лабрадора невозможно было выкинуть из головы. Никогда еще никто не слышал ни о чем столь же чудовищном. Собака, которая кончает с собой. Ведь это именно то, что произошло. Смауг пробежал сквозь толпу, чтобы броситься в огонь. Он не пытался перемахнуть через костер и не отпрыгнул, как только его шерсть загорелась, он оставался в огне намеренно. Вопя от боли, он оставался в пламени, пока не сгорел.
Где это видано, чтобы собаки так поступали? Ну что за дурень! Подвергнуть нас всех этому ужасу! Оливия снова рассердилась на себя. Бедный зверь сам испытал невероятные мучения. Должно было быть какое-то объяснение случившемуся. Может быть, у него был рак, а они не знали? И он решил разом со всем покончить… Собаки умеют страдать молча, так что хозяева ни о чем не подозревают. И все же эта версия казалась Оливии неправдоподобной. Она пыталась понять, что нашло на Смауга. Он всего пугался в первые дни по приезде — настоящая городская собака. Первый же встреченный енот привел его в ужас. Возможно, что-то в лесу напугало его настолько, что он совсем обезумел? Знал ли он, что делает? Оливия не находила ответов на все эти вопросы, но ее рациональный ум требовал объяснения и без конца порождал разнообразные гипотезы, которые, как она прекрасно знала, нельзя было ни доказать, ни о