Два года! Два невероятных года!
Особенно тяжелым оказался второй год, потому что наверху не переставая шёл дождь и уровень воды в каналах иногда поднимался почти до потолка, угрожая утопить нас в той мерзости, как тонули там же тараканы и крысы.
Вы спрашиваете про болезни? Те, кто был поменьше и послабее не выдерживали, беспрерывно кашляли и тряслись в лихорадке, пока вдруг не замирали, как сидели, обняв руками колени, прижатые к груди, словно в последние моменты жизни хотели обнять хоть что-то. Хорошо, когда течение воды было сильное, тогда мы сбрасывали трупы вниз, и вода уносила их. Хуже, когда течение ослабевало, тогда приходилось поднимать труп наверх, нужно было протащить тело по узкой металлической лестнице к люку и выпихнуть наружу, что стоило нам неимоверных усилий, а силенок не хватало.
Днем мы поднимались наверх.
Наверное, зрелище было кошмарным, когда вдруг канализационные люки начинали открываться и снизу появлялись лица грязные, с пожелтевшей кожей, изможденные, отчаянно щурящиеся на яркий солнечный свет – воистину картина достойная пера Данте, но прохожие вскоре привыкли к нашему виду и перестали обращать внимание на кротов в человеческом облике.
Больше мы милостыню не просили.
А у меня, так и вообще, на верхней губе начали расти усики, и я понял, что надеяться и умолять о каком либо сочувствии не имеет смысла. И не потому, что я вырос и становился похожим на взрослого. Нет… По другой причине. Если те люди допускали чтобы мы жили в канализации как крысы, то, что такое «сочувствие», они попросту не знали.
Все, кто жил наверху, стали для меня врагами.
И не важно кем они были на самом деле. Одно лишь то, что они каждую ночь не спускались с нами в наш ад, превращало их в существ совершенно иной природы, и потому любой ущерб или вред, который мы наносили им, с нашей точки зрения был совершенно оправдан и справедлив.
Что вам кажется лучше, чтобы у вас отобрали часы или провести неделю в сточных каналах в окружении крыс? Само собой разумеется, если бы вы там провели хотя бы одну ночь, то отдали и часы, и кошелек, и все, что у вас при себе было, лишь бы не спускаться туда еще раз.
В этом случае, кто они такие, обрекшие нас на жизнь внизу, чтобы потом быть не довольным чем-то? Какое право они имеют вообще жаловаться?
И кто это такие «они»?
А все. В том числе и вы, если вы когда-то там бывали.
Все, кто ходит по улицам Боготы и, зная о существовании таких вот «гаминов», ничего не делает, чтобы как-то исправить ситуацию, и потому они, как никто другой, заслуживают, чтобы на них нападали и грабили, чтобы их насиловали и даже убивали.
Я серьёзно. Зачем мне врать? В соответствии с законом, если кто-то был свидетелем убийства и не помешал этому произойти, то он становится соучастником и должен понести суровое наказание.
Известно ли вам какое-нибудь преступление более тяжкое, чем убийство?
Как вы думаете, неужели пристрелить любовника жены или прикончить друга, предавшего вас, или полицейского, задержавшего вас, или, может быть, кассира банка, это хуже, чем спокойно наблюдать за тем, как сотни детей уничтожаются таким жестоким образом и при этом ничего, совершенно ничего не делать?!
Если вам так кажется, то мне нет.
С моей точки зрения существуют две формы морали: одна активная, а другая пассивная. Первой следуют те, кто совершает преступления, второй – те, кто не предпринимают ничего, чтобы остановить эти преступления.
Не знаю, достаточно ли я ясно выражаюсь, но каждый день вижу, что мир переполнен индивидуумами, наивно полагающими, если он сам не совершил ни одного преступления, то автоматически становится честным человеком. И это не так. Это совсем не так, а то, что там другие думают по этому поводу, так то – полное дерьмо! А вы уже знаете, что мне достаточно хорошо известен вкус дерьма, потому что я прожил долгих два года по самое горло в этом самом дерьме.
Намеренно или нет, осознанно или нет, но я пришел к неутешительному выводу, что если какое-то несчастное существо умирает там внизу, то кто-то из тех, кто остался наверху, должен заплатить за это, просто обязан сделать это.
Допускаю, что почти всегда мы взыскивали по счетам с людей случайных, но то не наша вина. Министры не каждый день попадаются на улицах.
Если ты ищешь любовь и не находишь, если ты ищешь сочувствие и не получаешь, если ты ищешь понимание и не можешь найти, и, в конце концов, если ищешь работу и тебе не дают её, а взамен предлагают жить среди крыс или умереть в парке, то поневоле вытаскиваешь нож и всаживаешь его по самую рукоятку в печень первому встречному.
В прошлом остались те времена, когда мы выхватывали сумки или хулиганили в магазинах. Всё это теперь не работало, да и мы вышли из того возраста.
Теперь мы превратились в настоящую банду, отчаянную и безжалостную, в банду, которую жители Боготы и в самом деле опасались, выходя на улицы.
Нас было семеро. Главарём стал некий Дарио-Пассатижи. Почему «пассатижи»? Да потому, что всегда носил с собой огромные пассатижи и, показывая их своим жертвам, спрашивал улыбаясь:
– Укольчик или щипок?
А улыбался он всегда, в том числе и когда этот сукин кот перерезал кому-нибудь горло. И если люди выбирали «укольчик», то все заканчивалось плохо, но если отвечали «щипок», то это было хуже худшего.
Щипки были разные: легкие и тяжелые, в зависимости от его настроения, но в любом случае это было ужасно, потому что этими пассатижами он захватывал кусок плоти на теле жертвы и начинал крутить до тех пор, пока не вырывал кожу и мясо. Те бедолаги, кого Дарио так «щипал», обычно теряли сознание и валялись бесчувственные часа два, а шрам на теле от его «щипков» оставался до конца дней.
Лично мне Дарио не нравился, но мы собрались там не для того, чтобы заводить приятные знакомства, а чтобы выжить. Дарио-Пассатижи плевать хотел на жизнь и одновременно умел заставить соперничающие с нами банды уважать себя.
Мы достаточно хорошо изучили тысячи проходов и каналов в том канализационном лабиринте. Теперь нам не нужно было «работать» в каком-нибудь определенном районе. Мы могли появиться в любом месте, на любой улице города, нанести удар и скрыться в мгновение ока, и вряд ли во всем городе нашелся хотя бы один полицейский, пожелавший преследовать нас там, внизу.
Внизу мы были непобедимы.
Точнее сказать «неприкасаемые», поскольку целой армии не удалось бы справиться с нами, когда мы забирались в самое сердце нашего «города».
В некоторых местах мы умудрились проделать проходы из канализации в каналы, где проходили телефонные кабели, и хотя они были более узкими и плохо вентилируемыми, но это еще больше расширило наши возможности маневрирования, позволило быстрее перемещаться из одного места в другое и быстро прятаться, если возникала опасность.
Болезни, крысы, подъем воды – то были явные угрозы нашему существованию внизу, но никак не люди сверху.
Однако при выходе наружу риск возрастал значительно.
Полиция, разного рода «военизированные» группировки подстерегали нас и любой мальчишка старше четырнадцати, у которого не было работы, или был похож на члена какой-нибудь опасной банды, мог с легкостью получить пулю в голову среди бела дня, и как обычно вокруг не оказывалось ни одного свидетеля.
Нам не разрешали жить честно, поэтому мы и воровали. Нас постоянно преследовали, а мы отвечали тем, что продолжали увеличивать уровень насилия. Это было похоже на змею, пожирающую свой собственный хвост, и чем глубже она заглатывает его, тем жирнее становится.
Понравилось? Иногда и такому бестолковому как я приходят в голову интересные мысли, не правда ли? Особенно, после того как поживешь столько времени под землей.
Однажды, когда Дарио-Пассатижи проорал свою знаменитую фразу «укольчик или щипок» в лицо какому-то карлику с выражением идиота, тот неожиданно выхватил пистолет такого размера, какой я в своей жизни никогда не видел, показал удостоверение «секретной полиции» и, оскалившись, ответил вопросом на вопрос: «А я тебе размозжу голову или яйца?», после чего Дарио увели в Сескиле.
И в этом не было ничего не обычного, поскольку ситуация попадала по общие правила игры, за исключением того, что спустя три дня тело бедняги Дарио выбросили в подворотне, его же пассатижами ему оторвали нос, уши, половые органы и еще вырвали мясо местах в двадцати и оставили подыхать, корчась от боли.
Это уже было чересчур.
Согласитесь, что проявление подобной дикости совершенно не допустимо, и если они тем самым хотели напугать нас, то очень и очень ошибались, потому что подобные приемы перестают действовать, когда винт закручивают настолько, что срывают резьбу.
Включая и те банды, с которыми мы постоянно соперничали, восприняли это как вызов и, не сговариваясь, все согласились помочь нам отомстить за Дарио-Пассатижи.
Спустя десять дней мне сообщили, что некий тип, соответствующий описанию того улыбчивого карлика, имел обыкновение завтракать в баре «Ла Канделариа».
Рамиро вызвался проверить это.
И действительно он завтракал там в восемь утра, потом чистил ботинки, закидывал себе в глотку стаканчик рома и отправлялся на охоту за преступниками.
Свести с ним счеты выпало мне.
Почему? А не спрашивайте… просто так получилось…
Я раздобыл ящик чистильщика обуви, а ребята постарались, чтобы старик, который работал на этом месте и чистил ботинки тому карлику, в течение недели не выходил из дома.
На четвертый день я вымылся, причесался, почистился, насколько это было возможно, уселся на тротуаре и принялся обслуживать клиентов. Помню, двоим отполировал обувь, но потом меня подозвал тот самый карлик, и я с видимой неохотой подошел к нему.
Он уселся на табурет, а его короткие ножки не доставали до ящика. Я честно вычистил до зеркального блеска его левый ботинок. Затем он выставил правый, открыл газету и больше я не видел его лица.
Револьвер был спрятан в ящике, я завернул его в тряпку и, не разворачивая, прямо через ткань выстрелил тому типу в голову три раза снизу вверх, и, не проверяя результат, сорвался с места, не оборачиваясь, понесся прочь.