Амбиции человеческие не имеют границ, сеньор. Это вам говорит человек, насмотревшийся на то, как ворочают огромными деньгами.
Вам нравится играть? Обращали когда-нибудь внимание на то, что если человек начинает выигрывать, то у него создается впечатление, будто фишки ничего не стоят? Тоже самое происходит и в наркобизнесе, потому что иногда наступает такой момент, когда, имея на руках то, что стоит миллионы и чего вполне хватит, чтобы прожить в достатке и счастливо до конца дней своих, совершенно не ощущаешь стоимости всего этого.
Иногда, всегда перед прилетом Эль Негро Валенсиа, у нас возникало почти не преодолимое желание спалить всю эту «лабораторию», поделить товар между собой и убраться отсюда людьми богатыми, но всегда останавливало одно и тоже – мы прекрасно понимали, что далеко не уйдем через эти джунгли, но даже если умудримся выбраться из них, то «длинная рука» «хозяев» настигнет нас в любом уголке земного шара, куда бы мы не спрятались.
И каким образом, такой человек, как я, выросший в горах, мог пройти через джунгли с шестью килограммами кокаина, когда я с трудом находил дорогу обратно в лагерь?
Я не Тарзан, и тем более не Рембо, и будьте уверены, если меня выпустить где-нибудь в чаще, то через пару дней я отдам все, что имею, лишь бы меня вывели из того проклятого ада.
Ни самолеты, ни море, ни сельва – всё это не моё, и мне не стыдно в этом признаться.
Не обижайтесь на мои слова, сеньор, но вы должно быть полоумный, хотя меня это ни сколько не удивляет, потому что таким вы мне показались с самого первого раза.
Тот, кому нравится сельва, он либо мартышка какая-нибудь, либо достоин того, чтобы его упрятали куда подальше.
Может, когда я закончу рассказывать про то, что со мной там приключилось, вы согласитесь со мной и измените свое мнение.
Но, то история очень печальная.
Пришли они, когда мы этого больше всего боялись, спустя три часа, после того как с самолета скинули нам «товар». Прилетели на двух вертолетах, вооруженные до зубов, и начали поливать все вокруг свинцом в таких количествах, что той амуниции хватило бы починить водопровод в Боготе.
В тот момент я был на посту, «слушал» с широко открытыми глазами, но в таких густых зарослях ничего особенно и не увидишь, с трудом можно разглядеть клочок неба над головой.
Пять минут были слышны непрерывные взрывы и автоматные очереди, вполне достаточно, чтобы понять, что лагерь стал местом, куда возвращаться не рекомендуется и потому направился в глубь леса, и не останавливался пока не осталось других звуков, кроме криков попугаев и привычных шорохов сельвы.
С собой у меня была фляга с водой, кусок сыра и лепешка. А также автомат, револьвер и восемьдесят килограммов страха.
Нет ничего на свете тяжелее, сеньор, чем страх. Страх этот словно крест или надгробная плита сгибает тебя пополам, затуманивает мозг, не позволяет реагировать в привычной тебе манере.
Не буду скрывать, что пока я был на посту и «слушал», то все время спрашивал себя: как буду вести, как буду реагировать, если попаду вглубь сельвы, и также не буду скрывать, что все эти мысли забылись в одно мгновение.
И когда я остановился перевести дыхание, то понял, что заблудился окончательно и бесповоротно в том лабиринте из деревьев и лиан, выход из которого невозможно найти.
Как-то я видел компас, видел как он работает, но, имея его при себе, вряд ли бы смог им воспользоваться, потому что на то время слабо представлял, что такое стороны света. В Боготе достаточно было отыскать взглядом вершину Монсерат и ты уже знаешь, где находишься.
А неведение увеличивает вес страха. Увеличивает во много раз.
Знал, что нахожусь в Перу и то, что Перу граничит с Колумбией, но, кроме этой скудной информации, не знал больше ничего, за исключением того, что если не возьму себя в руки, то наверняка сойду с ума и подохну в этом лесу в страшных мучениях.
У меня было такое ощущение, что в горле застрял какой-то комок, и не хотелось ни пить, ни есть, ни шевелиться.
И тогда я свернулся клубочком, лег и заснул меж корней какого-то дерева.
С первыми лучами солнца я проснулся и в очередной раз спросил себя: какого хрена я здесь делаю? И как это так получилось, что «гамин», живший в канализации, и у которого было столько возможностей сдохнуть в городе, может окончить свои дни в полном одиночестве, сожранный москитами и червями.
И мне так не хватало Рамиро.
Я тосковал по нему каждый день, но в том лесу его отсутствие ощущалось как-то особенно болезненно и становилось особенно грустно от мысли, что если придется умереть, а рядом его не будет.
А еще огорчало, что без меня он не сможет продолжить своё обучение.
Вообще-то я очень гордился тем, что Рамиро учился.
Это может показаться глупостью, но то, что один из нас умудрился подняться над всем этим дерьмом, помогало мне видеть многие вещи чуть по-другому, и в некоторой степени извиняло меня за все содеянное.
Кто-то сказал, что покойник не так мертв, если он удобряет собой дерево, на ветвях которого в один прекрасный день появятся прекрасные плоды, и если это правильно, то дерево-Рамиро было удобрено очень хорошо.
В своих письмах он писал, что очень скоро ему присвоят какой-то там титул, какой я не понял и если все сложится удачно, то он найдет работу и сможет вернуть мне деньги, потраченные на него.
Это мне совершенно не понравилось и добропорядочная сеньора – жена одного из «поваров», Мануэла, так, кажется, её звали, женщина очень серьёзная и человек добрый, она даже не осуждала местных шлюх – так и написала в одном из писем от моего имени, потому что самому мне писать было очень сложно.
Я вовсе не хотел, чтобы Рамиро вернул какие-то там деньги; я не банк и не ростовщик. Рамиро и я были как братья и составляли единую команду, которая либо выигрывает, либо мы проигрываем вместе.
Никому и в голову не могло прийти, чтобы в команде проигрывал вратарь, но в то же время нападающий или защитник выигрывали пять-ноль. Все, что было нашим, принадлежало обоим, и потому мне больно было слышать про те деньги, словно они были только моими. Мне же хотелось, чтобы он поделился со мной тем, что выучил, и если не сумею понять, не получится у меня, то, по крайней мере, буду уверен, что он мне когда-нибудь все растолкует.
Если у вас никогда не было друга, то это ваша проблема. Полагаю, что вы и в канализации никогда не ночевали.
Наверное, кто-то другой на моем месте, такой же испуганный, начал бы вспоминать о своей матери, но не я…
Скорее всего вас удивит, что такой как я, сознавшийся в том, что был наемным убийцей, грязным «сикарио», убивавшим за деньги, согласился вдруг признаться, что в том лесу испугался чуть ли не до смерти и при этом ужасно тосковал по своему другу.
Полагаю, это потому, что вы никогда и ни кого не убивали за деньги и не понимаете, что в Колумбии, если ты убиваешь, вовсе не значит превратиться в существо бесчувственное, лишенное сердца.
Может потому, что я своими собственными руками оборвал жизнь стольких людей, но сама мысль помереть здесь, в лесу, показалась мне не достойной.
Знаете, что самое любопытное?..
Мне в некоторой степени понравилось рассказывать про себя. Говоря, я словно бы избавляюсь от многих вещей, давно уже грызущих меня изнутри.
За исключением Рамиро, которого можно рассматривать, как часть меня самого, как моё продолжение, никто толком и не знал, что я на самом деле совершил.
Есть люди, имеющие привычку исповедоваться, стоя перед священником, и ждут отпущения грехов. Я же вам рассказываю про себя, но меня вовсе не волнует, как вы к этому отнесетесь и простите меня или нет. Совершенно наплевать.
Так, где мы закончили? Ах да, по уши в дерьме, под каким-то деревом, в далекой сельве, в чужой стране.
Такие вот дела! Ситуация довольно сложная.
Все, что меня на тот момент интересовало, это как можно быстрее убраться с той «шумной вечеринки», и я, собравшись с духом, решительно двинулся вперед, в надежде найти какую-нибудь речушку, что выведет меня отсюда.
Вот такая засада, вот такой геморрой, адское гасилово!
Все эти выражения венесуэльские. Вы уже, наверное, обратили внимание, как мне нравятся венесуэльские словечки. Они такие выразительные.
Я знал, что где-то невдалеке должна протекать река. Я заприметил её с воздуха и в лагере частенько упоминали о ней и еще говорили, что если следовать по течению, то можно добраться до Ньяпо, притока Амазонки, а уж Амазонка протекала через Летицию, а это была Колумбия.
Далековато, однако!
Чтобы добраться таким образом потребовались бы дни, а то и недели… Кто его знает сколько? Главное не потерять надежду, а наличие этой реки где-то в некоторой степени и обнадеживало.
Уже под вечер вышел на чащи на поляну и в буквальном смысле «уперся» прямо в то, что осталось от «лаборатории».
А я-то думал, что это находится Бог знает где, а она была рядом.
Ничего не оставили, ни следа от кокаина, ни листочка, ни «пасты», ни «основы», ни в «кристаллах» – ничего.
Не осталось никаких следов, всё сожгли или уничтожили каким-либо иным способом. Все, что можно унести, прихватили с собой и улетели! Единственное, что оставили – это немного еды, немного воды и четыре трупа, изъеденные уже мухами.
Больно было видеть, что одна из них была та самая серьёзная донья, кажется её звали Мануэла, или Марианна… и было не очень похоже, что её убили в самом начале, скорее всего с ней поразвлеклись немного, а потом прикончили.
Заночевал там же, собрал все, что было из еды, оставил автомат, потому что весил изрядно, да и проку от него в джунглях немного.
Хоронить никого не стал.
Ни ту сеньору, о чем теперь жалею. Если солдаты, у которых, судя по всему, было предостаточно времени, не побеспокоились это сделать, и еще были вертолеты, чтобы улететь отсюда, то мне это, тем более, ни к чему. Сил у меня практически не осталось, а под рукой не оказалось ничего подходящего, ни