даже какого-нибудь худосочного осла, чтобы погрузить на него все мое не хитрое имущество и убраться отсюда.
Петлял я по этим джунглям, наверное, шесть или семь дней и вовсе не представлял куда шел. Главное было не потерять чувство самообладания, не впасть в панику и не обессилить. Приходилось все время остерегаться пауков и змей.
Были моменты, однако, когда меня начинал пробирать страх, что я могу сойти с ума, как это случается с теми, кто заблудился в джунглях и потом эти люди, как правило, оканчивали жизнь самоубийством. Раньше случалось, когда психическое состояние бывало и похуже, но помню, что тогда, в джунглях, я постоянно уговаривал себя, будто брожу в окрестностях Монсерат и того и гляди выйду к Планетарию.
Но вышел я не к Планетарию, а к какой-то грязной речушке и, следуя по берегу, добрался не до Ньяпо, не до Амазонки и уж тем более не до Летисии, а вышел прямиком к лагерю военных. Там я попытался выдать себя за золотоискателя.
А как его, это золото, ищут я и понятия не имел… Та сволочь-сержант и то знал больше моего, как ищут золото, и уже через десять минут засадил меня в камеру, предупредив, что лучше будет если я сознаюсь в том, что работал на наркоторговцев, иначе меня обвинят в связях с партизанами, теми маоистами из Сендеро Люминосо, и тогда уж точно «моя песенка будет спета».
Можете меня представить членом той банды Сендеро Люминосо, идущим с поднятым кулаком и красной книжицей в другой руке? Меня, который и читать-то толком не умел, и использовал бы эту книжку единственным образом – выдирал оттуда листы и подтирал ими задницу.
В лагере я достаточно наслышался рассказов про тех «сендеристов» и про то, что в перуанской армии к ним не очень-то испытывают большую симпатию, а, попросту говоря, совсем не любят, и потому, поразмышляв всю ночь напролет, решил, что будет лучше сознаться в том, что работал на наркоторговцев. В конце концов, хорошо известно – и в Перу и в Боливии те, кто не торгует наркотой, не делают это лишь потому, что им не представился подходящий случай. Ну, я и подумал: может там будут более снисходительны к такому мелкому придурку, чем если бы признался в том, что бродил по лесу вместе с террористами.
Вначале меня отправили в Иквитос, оттуда в Лиму, а уж потом прямиком в Луриганчо.
Не знаете, что такое Луриганчо?
Ад в чистом виде.
Говорят, что когда дьяволу надоедает жечь людей внизу, он поднимается в Луриганчо, поучиться чему-нибудь новенькому, но быстро возвращается обратно, потому что самому становится тошно.
Луриганчо было построено, наверное, десять столетий назад и изначально рассчитано на полторы тысячи заключенных, а когда меня туда привезли, там уже было шесть тысяч.
Да, шесть тысяч, вы не ослышались! Шесть тысяч несчастных, сидящих почти что на головах друг друга, без уборных, без душа, без коек и одеял, без воды большую часть времени и в том числе без еды в течение нескольких недель кряду.
Бывали случаи, когда проходило пятнадцать дней пока не доставят один килограмм съестных припасов… на шесть тысяч человек… И в том не было ничего удивительного, что половина смертей происходило там из-за голода. А сколько народу умирало!
Голод, сеньор, вы можете себе представить, и где? В окрестностях Лимы. Голод, какой я никогда не испытывал в детстве. В канализации хотя бы водились крысы, на которых мы охотились, а в Луриганчо не осталось ни одной – всех съели.
В те дни там было всего лишь два доктора на шесть тысяч заключенных. И как мне потом рассказывали, один из них вышел на пенсию. Кроме добрых слов и хороших намерений, у них не было ничего: ни простого аспирина, ни перевязочных средств, ни лейкопластыря, ни антисептиков, ничего.
А на заднем дворе, который называли «Ла Пампа», оставляли безнадежно больных, тех, у кого не было никаких шансов, и таких было очень много. Помню, что среди них было человек двадцать, у кого кишки висели наружу, они ходили, прикрыв их пластиковыми пакетиками. Последствия драки с ножом. И никто не зашил им раны.
Да, вы прекрасно меня слышали. Они снимали эти пакеты, и можно было рассмотреть кишки, вывалившиеся из разреза в кулак шириной.
Еще там было с тысячу больных туберкулезом, а в углу соорудили что-то вроде хижины, где держали «больных с кожными инфекциями», что не могло быть ни чем иным, кроме проказы. На верху отвели три зала, где обитали настоящие живые скелеты, словно их только что привезли из тех нацистских концентрационных лагерей, изображенных на фотографиях в разных журналах, и их ни чем не кормили, давали только воду, ожидая быстрейшей их кончины.
Настоящий ад, сеньор! Ад для тех, кто вел себя плохо в аду!
И самое забавное, сеньор, что трудно и вообразить, но большинство заключенных там, три четверти, не меньше, сидели по предварительному решению, без приговора, без решения суда.
Даже мне, привыкшему выживать любой ценой в любых условиях, показалось это невозможным в тех условиях, по сравнению с которыми канализация Боготы выглядит как пятизвездочный отель.
И еще там водились крысы, тараканы, изредка залетали летучие мыши, а в Луриганчо не было ни кого и ничего, за исключением людей, потерявших всякую надежду выбраться от туда и готовых вырвать глаза у своих собственных детей, чтобы просуществовать еще один день и чтобы раздобыть самую малость «базуки».
Ох уж эта «базука»! Я знаком с маримберос, с кокаиноманами, с бедными дурачками, подсевшими на ЛСД и на амфетамины, с героиноманами, которым нужна лишь доза и тогда они сразу же успокаиваются, но подсевшие на «базуку» становятся чересчур беспокойными и чем больше её курят, тем больше им требуется. Не могут пережить и минуты без этой наркоты и продолжают так, пока не лопнут.
И все, что там происходило, в Луриганчо, было вершиной, венцом потребления этой дряни!
Считалось нормальным, когда правительство забывало послать туда еду, когда мы пили воду из луж, но то, что никогда не забывали – это предать наркотики, любые, какие только могли прийти в голову, а теперь представьте, что произойдет когда в одном месте соберется такое количество наркоманов.
Похоже, что единственный способ борьбы с преступностью, который правительство Перу посчитало доступным и наиболее эффективным, это запустить механизм Луриганчо.
А что, очень удобно… В одни двери заводят подозреваемого, а из других выносят готовенький труп.
И всем известно, что в общей могиле человек занимает меньше всего места.
А что бы все это не казалось «праздником»: все эти бандиты, убийцы, насильники, педофилы, собранные в одном месте, туда еще запихнули террористов из «Сендеро Люминосо».
Я знавал разных людей и более-менее сходился с ними, но те психи были настоящими фанатиками и я их переносил с большим трудом.
Лично я не возражаю, чтобы каждый думал так, как ему заблагорассудится, как он считает правильным, и в некоторой степени могу понять, что кто-то с оружием в руках пойдет защищать свои идеи, но когда приходит какой-то дурень и хочет, чтобы ты принял его теории, во что бы то ни стало – это уже чересчур.
Мало того, все эти рассуждения совсем не его! А какого-то мертвого китайца.
И как можно слушать бредни тех идиотов, позволяющих закрыть себя в Луриганчо только потому, что они маоисты?
По прошествии трех лет после моего освобождения, там вспыхнул бунт и Армия вошла туда, стреляя направо и налево, и, насколько я знаю, тогда было хладнокровно застрелено около ста двадцати человек, этих самых «сендеристов», безоружных и уже сдавшихся, выстрелом в затылок.
Знавал многих из них, хотя большинство были «отморожены» на всю голову, но и среди них встречались хорошие люди.
Кажется, сейчас в Перу правит какой-то японец, некий Фудзимори, которого «сендеристы» считают своим заклятым врагом и интересно наблюдать за тем, как в результате нескончаемого спора между любителями идей мертвого китайца и тем японцем в Перу заливают все вокруг кровью.
Вот в чем их нельзя было упрекнуть – это в наличие жесткой дисциплины, и благодаря этому они очень быстро стали настоящими хозяевами той ночлежки, указывая всей своре дикарей, что и когда делать.
Самое лучшее, что можешь сделать в их присутствии – это сидеть и слушать, все время поддакивать после каждого слова, и между делом интересоваться про угнетение разных народов, про новый коммунистический порядок и про еще кучу всяких вещей, о которых я ни чего не знал и ни слова не понимал, и позволить им поверить, что ты вот-вот перейдешь в их веру. После этого они несколько успокаиваются и иногда, редко правда, делятся с тобой куском хлеба и плошкой риса, что также, кстати, является одним из их принципов: поделись с ближним своим.
Это они помогли передать записочку Рамиро, где я описал все мое плачевное положение, и не прошло двух недель, как он уже был в Лиме со всеми нашими деньгами.
Не знаю как это у него получилось, наверное, подкупил адвокатов и судей, но после этого против меня выставили лишь обвинение в нелегальной иммиграции и бродяжничестве, а спустя пару месяцев так и выпроводили вон, заставив подписать бумагу, где я клялся и божился, что больше ноги моей не будет в этой стране.
Можете представить, как я хотел вернуться в Перу и особенно в Луриганчо! Я еще не спятил.
И вот мы опять в Боготе. И опять самая черная, самая безысходная нищета. Все наши деньги перекочевали в лапы и бездонные карманы перуанского «правосудия». Снова перед нами маячит та же проблема: нужно определиться как и в каком направлении двигаться дальше, чтобы не возвращаться ни к ограблениям, ни к заказным убийствам.
Нельзя, однако, отрицать, что за последние месяцы я приобрел довольно-таки значительный опыт из мира «коки» и прочих «наркос» и теперь прекрасно понимал, что именно там крутятся самые большие деньги, и что если удастся пристроиться в какую-нибудь более или менее сильную группировку, то мы сможем двигаться дальше.
Очень важно в этих делах иметь тонкое чутье и ставить на «победителя», держаться всегда той стороны, что выигрывает. Когда ворочают такими деньжищами, то соперничество между стремящимися контролировать движение «товара» переходит на уровень убийства, как говорится, любой ценой, и если ты ошибся в своих расчетах, связался не с теми людьми, то жизнь твоя будет стоить не больше, чем пудра на щеках старой шлюхи.