Таков был мир вокруг меня и таким был я, и действовал я тогда только по обстоятельствам.
Но с того момента все поменялось и было бы не честно с моей стороны не согласиться с тем, что именно Абигаил предоставил мне шанс переродиться и я этот шанс не упустил.
Да, я сделал это, сеньор, сделал по настоящему, и единственно, что мне не хватило, чтобы не свернуть с того трудного пути – это силы воли.
Абигаил говорил, что наибольшая сложность заключается в том, что, как правило, Добро и Зло спят в человеческой душе вместе, иногда сплетаясь в единое целое, а это и смущает и путает людей ленивых и слабых.
И как вы сами могли убедиться, я никогда не был особенно сообразительным, а сейчас знаю также, что в глубине души никогда не был человеком жестоким, несмотря на то, что люди рассказывают обо мне и какие слухи распускают.
Чтобы стать убийцей не нужно быть жестоким, для этого нужно лишь просто им стать.
И я знаю, что вы меня понимаете.
Не говорите ничего такого, высокопарного, хотя бы потому, что у меня нет никакого желания выслушивать это. Наблюдая за вами, могу совершенно точно сказать когда вы понимаете о чем я говорю, а когда внутренне не согласны и готовы возразить.
Чтобы убить человека не нужно быть физически сильным, достаточно иметь при себе пистолет и хотеть выстрелить. Много сил не требуется нажать на спусковой крючок. Но сами видите, мне это маленькое движение всегда стоило больших усилий.
В самом деле не хотите, чтобы я продолжил рассказывать историю «Подвала»? Хотите слушать мою историю?
Да и хрен с вами, слушайте! Должно быть нет такой женщины, которая отказала вам, хотя бы и от скуки.
Я уже вам рассказывал, Абигаил оставил мне не много денег на счету в банке. Не много, но все же достаточно, если принять в расчет, что я буду жить в одной из комнат пансиона. В соседней комнате с той, где жили Рамиро со своей «чолитой». И только тогда я понял причину, по которой эта добрая женщина была всегда такой молчаливой.
Потому что все веселье начиналось как раз ночью. Из соседней комнаты, через стену, доносились такие душераздирающие вопли, что кровь стыла в жилах. Создавалось впечатление, будто Рамиро вставлял ей не то, что обычно вставляют при подобных обстоятельствах, а накручивал на мачете её кишки.
А всегда выглядели такими тихонями, такими скромняшками! Меня доставали дальше некуда. И хотя у меня никогда не возникало желания поближе понюхать тот пучок горького лука, но и слушать это спокойно я не мог, а потому выскакивал из постели и уходил бродить по городу в поисках какой-нибудь души полной сострадания, которая помогла бы вернуть душевное равновесие в мое исстрадавшееся тело.
Милосердных душ в Боготе осталось не так уж и много, и это вы должны знать, но тел на продажу сколько угодно, и сознаюсь, что именно на них и на ром я спускал большую часть оставленных в банке денег.
И, ко всему прочему, я еще пристрастился к игре в рулетку.
Я садился за стол и наблюдал за тем, как этот сволочной шарик всегда попадал не на тот номер, смотрел и, наверное, в тысячный раз спрашивал себя, а что я здесь, собственно говоря, делаю, ведь и так ясно, что никогда не смогу вернуть проигранные деньги. Но продолжал сидеть, словно кто-то прибил гвоздями мои яйца, и не уходил, пока не проигрывался до последнего песо.
Дурная, идиотская привычка, хуже пристрастия к наркотикам! Полный идиотизм, без какой-либо выгоды или пользы.
Но сейчас мог бы сказать, что в то время я совершал самые глупые поступки во всех мыслимых и немыслимых формах. А что мне оставалось делать? Внутри меня кипело раздражение и разочарование и все по вине этого чертового Абигаила, который опять бросил нас в придорожной канаве.
Рамиро спрятался в своих книгах, погрузился с головой в администрирование пансионом и проводил ночи напролет, заставляя Эрминию орать как резанную, у меня же не осталось ни чего, кроме телевизора, рома и шлюх, и еще жгучее ощущение в животе, которое возникло, как я полагаю, из-за бессильной злобы и с большим трудом сдерживаемой ярости.
Именно в казино я и столкнулся опять с Марон Моралес.
Познакомился я с Романом еще в те времена, когда работал на Линдо Галиндо. И насколько помню, тогда он был «мальчиком-паинькой» и всегда одевался в коричневое, откуда и появилось его прозвище (marron – коричневый), еще он весь был обвешан тяжелыми золотыми цепями и огромными перстнями с изумрудами. Но то было тогда, а сейчас он нуждался в деньгах, как и я, вечно шлялся без гроша в кармане, но все равно так пристрастился к игре, что проводил часы, наблюдая за тем как вращалась рулетка, и при этом не одной ставки не делал.
Странная эта штука жизнь, кто-то рождается в роскоши и богатстве, а кто-то, вроде меня, растет в канализации, но оба встречаются в баре казино и у обоих не хватает денег чтобы заплатить за выпивку.
Но кое-что все-таки мне в нем нравилось: он никогда никого не обвинял в своих несчастьях и открыто признавался, что был человеком совершенно бесполезным, никчемным паразитом.
– Просадил все свое состояние на выпивку, на игру и на баб, а остальное растратил где только мог, – имел обыкновение говорить он. – И единственную ошибку, какую совершил, это то, что не сумел сдохнуть в тот день, когда истратил последний песо.
Был он слишком труслив, чтобы покончить жизнь самоубийством, и во всем винил Мать-Природу, что после первого инфаркта позволила ему «выкарабкаться», а не упаковала в ящик, избавив тем самым от нищеты и бед.
Пять поколений рода Моралес-Бонфанте надрывались, расчищая джунгли и сажая кофе, не позволяя себе ни одного каприза, ни одной вольности, с тем, чтобы последний их отпрыск спустил все накопленное богатство за каких-нибудь десять лет. Но самое любопытное, что Роман Марон не испытывал при этом ни малейшего угрызения совести и утверждал, что его папаша и дед получили гораздо больше удовольствия складывая в сундуки сентаво за сентаво, чем он, расшвыривая все то состояние направо и налево.
– Они были не плохие люди, – говорил он. – Но не смогли просчитать, что я смогу растратить их деньги, это богатство, оставленное мне в наследство.
У него осталось с дюжину друзей, которые приглашали его всюду, за исключением, разве что, игры в рулетку, оставался еще кое-кто из дорогих проституток, что давали ему в долг, в знак благодарности за то, сколько он платил им раньше и в надежде вернуть этот «долг» в ближайшем будущем.
Но мне он всё равно нравился. А чтобы вы хотели услышать? Конечно же, он олицетворял собой все плохое, что может породить такая страна, полная глубоких противоречий и контрастов. Но, как он сам говорил, его деньги послужили обществу больше, когда он пустил их гулять по рукам, пусть даже среди шлюх, чем если бы они продолжали лежать в подвалах банка.
Однажды апрельской ночью я нашел его за столом, погруженным с головой в игру, увидев меня, он сразу же сунул мне в руку целую горсть фишек, чтобы и я присоединился к нему испытать судьбу.
– Потом переговорим, – единственное что он сказал тогда.
В тот раз нам везло, мы вышли из казино с такими деньгами, каких не видели в течение многих месяцев.
– Хороший знак! – выкрикивал он постоянно. – Хороший знак! Значит и дело провернем успешно.
Наконец-то он мне рассказал, что за «дело» такое, по поводу которого всё это время намекал. Оказывается он «подвязался» работать «мулом», и нужно было перевезти пятьдесят килограммов кокаина.
Пятьдесят килограммов по тогдашней цене могли бы принести доход в полтора миллиона долларов, и я, честно сказать, отказался верить, что нашлись какие-то люди, готовые доверить такому типу, как Роман Моралес, подобные деньги.
– У меня есть друзья, – горячо шептал он. – Очень важные люди, и если поможешь доставить «товар», то получишь сто тысяч долларов.
Если и есть что-то, чему я научился сопротивляться, сеньор – то это соблазнам.
Особенно соблазну стоимостью в сто тысяч долларов.
Не отрицаю, вначале я воспринял все то «дело» как полную ерунду и предположил, что это лишь фантазии Марона, но когда он принялся «сорить» купюрами направо и налево, прикупил себе новую одежду, одолжил мне тридцать тысяч песо «на ежедневные расходы», то тут уж и я согласился с тем, что то «дело» стоящее.
Было очевидно, кто-то финансировал и поддерживал его. И хотя он клялся и божился, что план был превосходный, но ни ничего не рассказывал и не объяснял, а сейчас мне уже понятно, что он и сам-то ничего толком не знал.
Со своей стороны я позволил такую вольность, как утаить все это от Рамиро. И пусть я бы не знал его так хорошо, то все равно был бы более чем уверен, что он скорее сломает мне ногу, чем разрешит участвовать в подобной афере.
Он неукоснительно следовал правилу определенному еще Абигаилом – никогда не выходить за пределы той полосы, внутри которой тебя защищают деньги. И тут уж говорить нечего, что подвязавшись на роль «мула», я не просто нарушил это правило, а так и вовсе прыгнул в какую-то пропасть.
Я ограничился лишь рассказом, будто у меня появилась работа в качестве охранника одного банкира, собирающегося по делам в Картахену. Не уверен, что он поверил, но также он не был моим папашей и не мог запретить мне забраться в саму преисподнею.
Первой ступенькой в этом деле была Картахена, куда мы приехали под видом туристов. Здесь мы должны были получить «материал» и здесь же нам должны были показать каким образом доставить его до пункта назначения.
Бывали в Картахене де Индиас? Слушайте, настоящий рай! Первый филиал рая на земле.
Море здесь цвета голубой бирюзы, теплое и прозрачное, не такое как в Перу, холодное и грязное, всегда серое и штормит, а в Картахене вода накатывает на пляж так тихо, словно нашептывает о вещах прекрасных. Нет там ни диких криков, ни насилия, не бывает там волнения на море, ни оглушительного грохота и пены, как на Тихоокеанском побережье.
И поскольку песок всегда молчит, то только пальмы отвечают на тот шепот моря, и так они переговариваются и днем и ночью, и на протяжении тысячелетий рассказывают друг другу новости, о делах произошедших на море и на суше.