Я хотел бы умереть в Картахене, сеньор. А если не получится, то пусть, по крайней мере, похоронят под стенами крепости, лицом к морю, чтобы до меня долетали отзвуки «кумбии», которая так и порхает над улицами и площадями.
Как хорошо было бы родиться в Картахене, сеньор, где солнце всегда теплое, где не дуют холодные ветры, где люди постоянно улыбаются и ни один ребенок не ночует в канализации.
И это все та же Колумбия, сеньор, хоть в это трудно поверить. Картахена – это Колумбия.
Допускаю, что вам может показаться странным, но Картахена де Индиас мне представляется чем-то вроде оазиса, затерянного в пустыне, где вместо песка рассыпано насилие, засыпавшее всю мою страну.
Там жизнь течет по-другому.
Там все другое и одновременно восхитительное, полное очарования.
Самая большая крепость, из тех, что где-либо возводили, полностью контролирует весь город. Стоит между морем, огромным заливом и лагуной таким образом, что с какой стороны к ней не подойдешь, попадаешь под огонь пушек и именно здесь испанцы хранили свое золото, серебро, изумруды, алмазы и в том числе всякие специи, собранные во всех уголках огромного континента, от чего стены в некоторых комнатах пахнут там странно до сих пор, и все это затем грузилось в трюмы кораблей и отправлялось в Севилью.
Рассказывают, что бывали времена, когда в подвалах цитадели скапливались такие сокровища, что не было пирата, короля или корсара, который не мечтал бы захватить Картахену, но на протяжении всей истории это ни кому не удалось сделать и меня убеждали, что это единственное место на планете никогда и никем не захваченное.
Но, в конце концов, это не так уж и важно.
История меня никогда не привлекала.
Важно другое. Важно, что на протяжении этих веков, скольких не знаю, Картахена была своего рода сейфом для конкистадоров со всей Америки, и благодаря этому процветала. Здесь селилась публика важная, превратившая со временем весь город в место радости и нескончаемого удовольствия, благослови их Господь! И потомки сделали все возможное, чтобы сохранить все в первозданном виде.
Вы уже знаете меня достаточно хорошо и знаете, что для меня улицы были местом, где нужно было убегать, просить милостыню, где можно было воровать, грабить, а также и убивать, высматривая всегда ближайший люк в канализацию, где можно было бы укрыться, но тут я вдруг обнаружил, что существуют совершенно иные улицы.
В Картахене улицы предназначены для того, чтобы люди прогуливались при свете фонарей, без опасения, что их ограбят или изнасилуют, приветствуя тех, кто вынес стульчик и сидит перед входом в свой дом, наслаждаясь вечерней прохладой, или останавливаются, чтобы послушать как играют на гитаре или поют тихонько, где-нибудь в углу площади.
Карибская кровь темная и горячая, иногда густая и сладкая, кровь людей веселых, все время погруженных в кутежи, разного рода увеселения, и не желающая видеть как та же кровь проливается.
Совершенно другая кровь!
Дня через три ярость, бушевавшая внутри меня, незаметно погасала и я успокоился.
Более двадцати лет нескончаемых огорчений и злости, более двадцати лет я ненавидел мир, который в ответ ненавидел меня, и все это время постоянно прибывал в напряженном ожидании ответного удара, а там это тягостное ощущение разом исчезло, как по волшебству, как будто было достаточно, чтобы я намочил ноги в том прозрачном море и вся та злость растворилась, словно кусок сахара.
Роман Моралес объяснил это нервной разгрузкой, весьма характерной для людей приехавших с гор, но в моем понимании это скорее всего было из-за необычного впечатления, которое произвело на меня то место, и где я обнаружил, что местные жители и в самом деле похожи на человеческих существ.
Как бы это понравилось Абигаилу! С каким бы наслаждением он прокатился в карете, запряженной лошадьми, под луной фиолетового цвета, что весьма характерно для карибской луны, когда она поднимается над горизонтом и морской туман на какое-то время окутывает её.
Езжайте в Картахену, сеньор, искренне советую! Езжайте в Картахену и наслаждайтесь морем и какой-нибудь очаровательной мулаткой, и забудьте о вещах, которые никого не интересуют.
Что вы упираетесь? Вам что, не нравится море или мулатки?
О море у меня сохранились самые ужасные воспоминания, это совершенно точно, самые страшные, какие только могут привидеться человеку, но про мулаток из Картахены… про них, сеньор, я мог бы рассказывать страстно, с наслаждением года четыре, не меньше.
Ту, которую я больше всего любил, звали Мария Луна, хотя никто её не называл кроме как Луна… только и всего. И с самого первого момента имя её растаяло у меня на языке, как кусок спелого манго.
Влюбился я с первого взгляда. И клянусь вам, у меня было такое ощущение, словно вся моя жизнь прошла в ожидании этого чуда. А может быть это произошло потому, что растеряв всю свою злобу и ярость, внутри меня вдруг образовалось столько пустого места, которое Мария Луна и заняла.
Я полюбил её смех много раньше, чем её саму. Внутри у меня всё начинало трепетать, как только я слышал тот смех, даже если саму её еще не видел. Смех её напоминал звон тысячи колокольчиков. И я сам невольно начинал смеяться, слушая как она смеется, и до сих пор не могу объяснить как ей удавалось заразить своим смехом всех вокруг, включая священников. Как-то она созналась, что в детстве, будучи в колледже, ей запретили приходить со всеми на молитву, поскольку по её вине всё это быстро превращалось в шумную забаву.
Её духовный наставник однажды не выдержал и выгнал с исповеди. И клянусь, сеньор, что в течение того времени, когда я жил с ней, у меня болел живот от постоянного смеха или подступала такая икота, от которой не мог избавиться весь день.
Я смеялся всегда, в самое не подходящее время, в том числе и во время оргазма, поскольку и в эти интимные моменты она не преставала говорить всякие глупости. Откровенно говоря, я умудрился несколько раз свалиться с кровати и не был в состоянии довести дело до положенного конца.
Никогда не мог объяснить этот феномен.
И не то, чтобы она рассказывала какие-нибудь остроумные шутки или очаровательные веселые истории, нет, говорила всякую чушь, словно Братья Маркс в юбках.
Если я повторю вам то, что она говорила, то более чем уверен, это покажется совершенной глупостью, лишенной всякого очарования, но все-таки ей как-то удавалось вставить точное словцо в нужный момент, словно держала его наготове вот уже целый год.
Как-то вечером, в ресторане, у официанта от всего этого случился такой приступ необузданного смеха, что он перевернул на нас поднос с едой. Еще я несколько раз не смог сдержаться и окатил пивом, прямо изо рта, человека, сидящего напротив, а один раз подавился и меня вырвало.
Настоящее бедствие! Абсолютная катастрофа, потому что, шагая рядом с ней, всегда существовала опасность умереть от смеха, и это было серьезно, серьезней, чем попасть под колеса автомобиля.
И я так мало смеялся в этой жизни!
Она не была красавицей. Зачем мне врать? Маленькая, хрупкая, тело как у подростка, не совсем сформировавшееся, кожа – что-то среднее между метиской и негритянкой, но упругая и гладкая.
Если она входила в какое-нибудь помещение, то вначале никто не смотрел в её сторону, но минут через десять, будучи окруженной сотней самых красивых женщин, притягивала всеобщее внимание и потом уже все просили, чтобы она не уходила.
Я думаю, это был «божественный дар», «дар» заставлять смеяться даже камни.
И люди мне завидовали.
Представляете, что это значит для такого никчемного человека, как я, когда тебе начинают завидовать? Это словно улететь в другую галактику.
Когда мы приходили в ресторан, садились за стол, я оглядывался по сторонам и видел самые серьезные, самые важные и самые скучные в мире физиономии, в окружении великолепных женщин, одетых во все роскошное. Через несколько минут я опять смотрел по сторонам, на лица тех важных господ, и понимал, что все они жадно прислушиваются к каждому слову Марии Луны и готовы обменяться со мной не глядя.
Каждая женщина может быть хороша в постели. Может стать хорошей любовницей, хорошей женой и матерью, и если постараться, то и прилежной кухаркой, но сделать так, чтобы ты смеялся в любое время суток, это, знаете ли, стоит многого.
И это очень много, гораздо больше, чем вы можете себе представить.
Так как «транспортное средство» запаздывало, то я снял виллу, в районе «Эль Лагунито», окруженную пляжами и морем, и такую очаровательную, что, встав с кровати и посмотрев на солнце, на пальмы, начинал ощущать, как я весь наполняюсь радостью и ощущением жизни.
Роман Моралес жил по соседству, в одном не большом отеле, кажется, он назывался «Эль Карибе», но ужинать постоянно приходил к нам. Дом всегда был заполнен подругами и друзьями Луны, которые без неё не могли прожить и дня, и все это каждый раз превращалось в настоящий тарарам, от чего и я делался счастливым, как никогда прежде.
То был домашний очаг, сеньор. Может, вы меня и не поймете. Настоящий домашний очаг, который я делил со «своей женщиной», где я принимал только тех, кто мне пришелся по душе и где я первый раз в жизни почувствовал себя хозяином, и пусть всё там было не моё, а взято внаем.
У вас, наверное, всегда был дом.
Ну, какой-нибудь дом.
Но попробуйте встать на мое место и почувствовать то, что чувствовал я. В течение тех пятнадцати дней Картахена дала мне то, что Богота лишала меня всю мою жизнь.
И я попросил руки Луны.
– Согласна, – ответила она. – Да, для нас трудно подобрать пару. Кому нужны тощая негритянка и рахитичный горец.
Чуть позже, однако, решила подождать по причине навалившегося на меня приступа икоты и нездорового энтузиазма первых дней, поскольку совместная жизнь может привести к появлению детей, а это дело серьёзное, и чтобы сделать такой важный шаг, нужно быть абсолютно уверенным во всем.
– На самом-то деле я не знаю кто ты такой, – прошептала она, когда мы изможденные после головокружительной любви, лежали рядом. – Ты мне нравишься, я чувствую себя счастливой рядом с тобой, но хочу, чтобы и мои дети гордились своим отцом. А те, кто приезжают из столицы, имеют дурную славу. Расскажи мне о себе.