Может неделю.
Если уж быть совсем точным, то целую вечность.
Время измеряют часы, но одновременно оно есть самая изменчивая субстанция в восприятии человеком.
Мои дни, наполненные счастьем, показались секундами.
Время, проведенное в Картахене, когда я наслаждался солнцем, смехом Луны, все это превратилось в нечто эфемерное, пронесшееся настолько быстро, что я иногда сомневаюсь, а происходило ли оно вообще со мной или только привиделось.
Но вот то путешествие не заканчивается до сих пор. Редкая ночь, когда я не просыпаюсь от шума проезжающей машины, в полной уверенности, что мясорубка всё ещё крутится у меня под кроватью.
Луна свернулась клубочком и почти не шевелилась. Скорчившись в своём гамаке, закрыв уши ладонями, съежившись и сжавшись, стала похожа на существо, приготовившееся вернуться в лоно своей матери, а иногда мне казалось, что она совсем не дышит.
Наконец корабль остановился.
У меня возникло такое ощущение, что мир перестал вращаться вместе с винтом, и вместо привычной уже ревущей пены, появилась спокойная, прозрачная вода, сквозь которую можно было видеть камни на дне.
Я думал, что умер.
Клянусь вам. Минут, наверное, десять у меня было такое чувство, будто все наконец-то кончилось и для меня, и я вошел в тот длинный туннель полный света и спокойствия, который, как говорят, ожидает каждого покойника.
Потом, судя по всему, началась разгрузка, уровень воды стал опускаться. И когда вода ушла вниз на полметра от верхнего края свода, открыв выход, я вскарабкался на руль, выглянул наружу и осмотрелся по сторонам.
Не так много удалось разглядеть. С одной стороны виднелась какая-то башня, от которой к кораблю шли трубы и шланги, чуть дальше, на расстоянии, наверное, с километр располагался пляж с небольшими домиками, разбросанными по всей его длине. А еще дальше, достаточно далеко, поднимались большие здания из сверкающего стекла.
Это, судя по всему, и были Штаты.
Я вернулся, чтобы рассказать Луне, но она меня не слушала.
Я кричал на неё, я тормошил и толкал её, и, не сдержавшись, влепил несколько пощёчин, но все было напрасно, она оставалась в той же позе, сжавшись в комок, ни на что не реагировала, и хоть глаза её были широко раскрыты и смотрели прямо на меня, но меня она не видела, словно перед ней стояла не проницаемая стена.
И тогда я заплакал. И плакал, наверное, полчаса, а может и больше.
Представляете, что значит видеть её в таком состоянии, превратившуюся в неодушевленный предмет, в своего рода растение, или в огромный зародыш, отказывающийся выбраться из лона матери. Видеть и понимать, что я потерял здесь единственное существо в этом мире, сделавшее меня счастливым.
И что такого в том, что я – мужчина, и плакал? Плакал перед трупом моего друга и того немного, что осталось от женщины, которую любил. И перед кем я должен был сдерживаться?
В течение многих часов я просидел там перед ней, рассказывая свою жизнь, точно так же, как это делал для вас и не нашел в ней, в своей жизни, ничего такого, чтобы стоило хоть какого-нибудь продолжения.
Хотя нет, кое-что осталась. Осталась ненависть. Ненависть или, если уж быть совсем точным, огромное желание отомстить, и было это чувство настолько сильным, что желчь хлестала из меня пенным потоком, и если бы сам Господь появился передо мной в тот момент, то я, не задумываясь, всадил бы в него всю обойму.
Так уж получилось, и вы, наверное, согласитесь, что меня подвели к такому краю, куда человек не должен подходить даже близко.
Меня толкнули далеко за пределы того, что обыкновенный человек может вытерпеть.
И кто-то должен был заплатить за все это.
Глядя на Романа Моралеса и на Луну, я поклялся, что отомщу, и что любой ценой исполню эту клятву.
Час спустя, уже достаточно успокоившись, я надул плот и оставил его висеть на перекладинах, а когда наступила ночь, спустил на воду, погрузил туда оба чемодана и Марию Луну.
Умеете ли вы грести? Я нет. Вы не представляете как это должно было бы выглядеть смешно, когда смотришь на огни на берегу, понимаешь, что они не далеко от тебя, почти на расстоянии вытянутой руки, и, тем не менее, не можешь сдвинуться с места, потому что этот плот все время крутится, как придурошный, на одном месте.
А на том плоте твоя любимая женщина и наркотики на полтора миллиона долларов.
Любопытная ситуация, не правда ли? Я совсем не представлял где нахожусь и в каком направлении двигаюсь. После того грохота я не слышал ровным счетом ничего, и если бы рядом, метрах в пяти, завыла сирена, то я бы даже не обернулся, и вдобавок ко всем несчастьям я потерял одно весло, что, в конце концов, оказалось не так уж плохо, поскольку я бросил свои безуспешные попытки грести веслами, а просто лег на живот на носу плота и начал подгребать руками, держа курс на ближайший ко мне огонек на берегу.
Не смейтесь, у меня ушла почти вся ночь на то, чтобы преодолеть расстояние немногим более одного километра и только под утро с большим трудом я добрался до берега и вылез на твердую землю, правда достаточно далеко от того места, куда вначале планировал высадиться. Попал туда, куда меня море отнесло.
К счастью вокруг не было ни одной живой души, и я смог спокойно спрятать чемоданы, плот и уложил Луну в каких-то кустах, прикрыв ветвями.
Она продолжала молчать и ни на что не реагировала.
У меня была небольшая надежда, что как только мы окажемся вдалеке от корабля, под горячими лучами солнца, то все поменяется, но то были тщетные надежды, все оказалось бесполезным, она продолжала лежать не шевелясь, будто замерзла, и, казалось, что ничего не осталось в этом мире, способное отогреть её.
Я не знал, что делать.
Вы понимаете меня… Правда, понимаете? Я находился на берегу огромного залива, позади виднелся город, вдалеке несколько кораблей, стоящих на якоре, за спиной проходило широкое шоссе, по которому то и дело проносились современные автомобили и огромные грузовики.
Я достаточно насмотрелся разных американских фильмов, чтобы понять, что мы все-таки добрались до Соединенных Штатов, осталось выяснить куда конкретно я попал.
Но я не знал ни слова на их чертовом языке, а в кармане у меня не было ни гроша и никого знакомых, только в памяти застрял длиннющий телефонный номер, по которому нужно позвонить, когда товар в целости и сохранности будет доставлен.
И так, что у меня было на тот момент – пятьдесят килограммов «коки» и больная женщина.
Я не из тех, кому интересные идеи так и приходят в голову. За свою жизнь я совершил изрядное количество ошибок, и это сделало из меня человека достаточно осторожного и осмотрительного в принятии решений, вместе с тем меня постоянно преследует ощущение неуверенности, что я снова ошибусь.
В очередной раз я попытался «разбудить» Марию Луну, но ничего не получилось. Похоже, что она превратилась в полную «идиотку». Больше для неё я ничего не мог сделать, а потому решил как-нибудь довезти до ближайшего госпиталя, где за ней присмотрят и будут лечить несравненно лучше, чем это я делал.
Еще раз внимательно осмотрелся и постарался до мельчайших деталей запомнить то место, где находился. Под каким-то деревом с красными цветами, растущим меж двух высоких пальм, зарыл оба чемодана.
После всего этого путешествия я так ослабел, что едва мог поднять Марию Луну, что весила, наверное, как пушинка, не говоря уж о том, чтобы нести её на себе в течение длительного времени. Как мог дотащил её до моря и положил на плот, взялся за конец привязанной веревки и по колено в воде, побрел вдоль берега, волоча за собой тот плот.
Казалось бы, что в этом такого, и ребенок бы справился, но эти усилия просто измотали меня.
Раз пять, наверное, я останавливался, чтобы перевести дух, но наконец-то добрался до некоего подобия причала, где старый негр чистил парусные лодки, поливая их водой из шланга и вытирая губкой.
Я вытащил плот на берег, чуть поодаль, и осторожно подошел к нему со спины, напугав того типа почти до смерти… Вообще-то было от чего вздрогнуть, поскольку вид у меня и в самом деле был жуткий: изможденный, грязный, не бритый, с огромным пистолетом за поясом.
И представляете, он говорил на моём языке! Да я был в Штатах, но тот благословенный негр оказался из Доминиканы и прекрасно понимал меня.
Я объяснил ему, что на плоту находится больная женщина, и умолял помочь ей, а также помочь мне добраться до города, до того момента, пока полиция не схватила меня.
– Хорошо, братишка, – ответил он. – но если покажешься на улицах в таком виде, то и десяти минут не протянешь там.
Он отвел меня в какое-то место, где я смог помыться и почиститься, подарил старый рабочий комбинезон и не пожалел, одолжил пару долларов, чтобы я смог купить что-нибудь поесть.
– Я-то знаю как это приехать сюда нелегалом, – заключил он. – Я позабочусь о женщине, и если захочешь узнать про неё, спроси меня по этому номеру. Меня зовут Аугусто.
Всё-таки остались ещё люди на этом свете. И именно тот, в ком я нуждался на тот момент больше всего. Никогда не забуду того, что он сделал для меня, а сегодня меня можно считать человеком богатым.
Я попрощался с Луной, а она все также продолжала смотреть в пустоту, ни на что не реагировать и не слышала меня, и пошел по направлению к городу, сверкающему вдалеке, и, пока шел, думал, что больше никогда не увижу её.
Так оно и вышло. Никогда уж больше я не слышал её смеха и не гладил шелковистую, темную кожу.
С того момента, как я оставил Марию Луну, она окончательно превратилась в «овощ», а ведь была когда-то воплощением веселья и самой жизни, в руках незнакомца в неизвестной стране, я ни одной ночи не мог как следует расслабиться и отдохнуть. Если происходящее со мной, те чувства, бурлящие в моей душе, можно назвать «укором совести», то, клянусь вам, что по отношению к ней я испытываю больше этих самых «укоров», чем к тем, двум дюжинам покойников, кого я собственноручно отправил на тот свет.