Как однажды сказал мне ныне покойный Мартин Рот, директор лондонского Музея Виктории и Альберта, «музеи – это священный Грааль памяти»[577]. Те, кто пережил трагедию на собственном опыте, например лауреаты Нобелевской премии Эли Визель и Малала Юсуфзай, призывают нас не забывать прошлое, потому что, если это случится, мы рискуем повторением таких ужасов, как Холокост или террористические атаки против девочек-мусульманок, стремящихся получить образование.
«Я пытался сохранить память живой… Я пытался бороться с теми, кто хотел бы забыть. Потому что, если мы забудем, мы виновны, мы пособники», – сказал Эли Визель в благодарственной речи на вручении Нобелевской премии 1986 года в Осло[578]. Точно так же мы должны помнить и о тех временах, когда смелые правдолюбы давали толчок и способствовали распространению движущих сил этики, заразительной в положительном смысле слова: от Розы Паркс и доктора Мартина Лютера Кинга – младшего до лидеров движения #MeToo.
Скомпрометированная истина обесценивает и память, и историю. Запятнанная сегодня правда завтра становится искаженной памятью и, в свою очередь, недостоверной историей. Она превращает историю из источника мудрости в движущую силу заразительной и мутирующей лжи. Она катализирует все другие движущие силы заражения, которые в дальнейшем приводят к таким последствиям, как отрицание науки об изменении климата и рост антисемитизма, отрицание Холокоста или исламофобия. И эти ложные истории подпитывают цикл принятия решений, основанных на лжи, который со временем уводит нас все дальше и дальше от истины. Если мы терпимо относимся к скомпрометированной истине, мы фактически принимаем неточные воспоминания и истории, и они становятся постоянной частью того, что мы представляем собой как личности, институты и нации.
Теперь мы имеем дело не с тем, насколько ограничена видимость на передовой, как это было с размытыми границами. Когда альтернативные факты становятся нормой, мы по сути уже вошли в зону нулевой видимости – настоящего, прошлого и далее в будущем. Скомпрометированная истина бинарна, а это неприемлемое состояние, определяющее человечество и разрушающее его. Миллионы решений, которые каждый из нас принимает ежедневно, распространяют этот риск. Мы даже не знаем, чего мы не знаем. Нам больше не известно, кто мы такие, ни по отдельности, ни как общество в целом. Скомпрометированная истина уничтожает нашу идентичность.
И тогда финальная стадия будет такой: в мире постправды мы больше не можем знать, что мы видим. Проблема не только в том, что мы не видим того, что мы, как нам кажется, видим. Мы теряем все точки отсчета – времена, места, люди, решения. Скомпрометированная истина напоминает зыбучие пески этики, которые поглощают нас с головой. И дело не только в том, что мы погружаемся тем глубже, чем больше стараемся откопать себя. Мы понятия не имеем о том, какие еще опасности существуют.
Подобным же образом, когда мы используем искаженную истину, рушится и этическая схема. Мы не можем произвести реалистическую оценку рисков и возможностей. Наше распределение ответственности по заинтересованным сторонам оказывается перекошенным. Мы не способны ни понять, ни управлять остальными пятью силами. Мы не в силах определить нюансы, которых требует постановка небинарных вопросов и оценок. Мы не знаем, как и где рассредоточивается власть, когда все больше и больше людей получают возможность распространять ложь. Скомпрометированная правда подпитывается многочисленными движущими силами заражения и сама их подпитывает. Скомпрометированная правда грозит падением трех столпов этики. Она не дает нам определить размытые границы. Верно и обратное: размытые границы затрудняют определение истины, потому что технологии меняют нашу реальность невероятно быстро.
При принятии решений в мире постправды крайне важно начинать с принципов, даже если кажется заманчивым (и логичным) сразу перейти к этапу информации. Самые эффективные принципы основаны на истине: независимо от того, предложены ли они моими студентами или даже компаниями Meitu или Boeing, почти все принципы имеют то или иное отношение к истине (например, честность, порядочность, непредубежденность).
Один из способов увидеть, что принцип сомнителен, – задать вопрос, можем ли мы привлечь людей и организации к ответственности за его применение. Если нет, это неплохой показатель того, что этот принцип оторван от истины. Например, даже принципы, менее ориентированные на этику, например первоначальная одержимость Uber «ростом и прибылью», строится на истине: вы либо увеличили свой рост и прибыль, либо нет. А вот обратный пример: в раннем списке принципов Uber был принцип «творить волшебство»: довольно трудно определить, творишь ты волшебство или не творишь.
Рассматривая информацию, уделите особое внимание признакам искаженной истины, таким как неуважение к науке или советам эксперта, подмена фактов мнениями, чувствами или убеждениями, отсутствие контекста, изолированность информации и примеры персонализированной или специально отобранной истины. Искорените предположения и инстинктивные реакции. Определение пробелов в информации становится проблемой совершенно иного масштаба, когда речь идет об истине. Когда вы не можете доверять достоверности своих фактов, пробелом фактически становится вся информация. Например, отправка работодателю отредактированной фотографии заставляет его задаться вопросом, какие еще части вашего резюме фальсифицированы.
Когда искажение правды загрязняет принципы или информацию, со временем становится почти невозможно оценить заинтересованные стороны и последствия. Начните с основных заинтересованных сторон (например, пользователей Meitu, их друзей, коллег, семей, разработчика приложения), чтобы распознать других (агенты по найму, соискатели, трудовое законодательство, на которое можно повлиять или изменить, администрация колледжей, структуры, предлагающие услугу редактирования фотографий и создаваемые для удовлетворения спроса на отредактированные портреты, и так далее). Затем проделайте то же самое с последствиями. Например, рассмотрите не только очевидное влияние этого явления на личные отношения и работу, но и более широкие последствия, такие как повышенная терпимость к методам найма, учитывающим критерий красоты.
Тестирование сценария предлагает еще один способ формулирования дилемм: если вы обнаружите в информации неправду, спросите себя, какие заинтересованные стороны и какие последствия возникнут, если гипотетически исправить ее. Например, как будут выглядеть прозрачность и информированное согласие, если они будут строиться на добавленной вами правде? Вы бы полетели на самолете Boeing, если бы знали, как эта компания обращается с резервными вариантами мер безопасности? Отнеслись бы вы более серьезно к таким мерам предосторожности, как социальное дистанцирование, если бы знали, что коронавирус станет глобальной пандемией?
Когда скомпрометированная истина проникает в этическую схему, она разрушает каждую ступеньку: если на истине не основаны принципы, то нет и ответственности, а значит, нет и способа оценить степень доверия; искаженная информация дает неточное представление о заинтересованных сторонах и последствиях; нет никакой уверенности в нашей способности оценить движущие силы. Но даже если скомпрометированная истина появляется только на уровне последствий, она ставит под сомнение все предыдущие шаги. Этическая схема может противостоять любым и всем вышеизложенным проблемам, но только тогда, когда она строится на истине.
Так как же нам бороться за правду в мире постправды – или в любой момент истории?
Во-первых, мы ищем объективный угол зрения и боремся за факты. Иными словами, нашего собственного взгляда на любую конкретную ситуацию недостаточно. Поскольку у всех нас разное эмпирическое отношение к фактам (например, мы по-разному воспринимаем температуру), единственный способ найти объективный угол зрения – это выйти за пределы собственного восприятия и разыскать разные точки зрения самых разных людей на целый ряд проблем.
Лауреат Пулитцеровской премии, биограф президентов США Дорис Кернс Гудвин в биографии Авраама Линкольна под названием «Команда соперников» (Team of Rivals) пишет: «Когда я сама старалась осветить характер и карьеру Авраама Линкольна, я объединила рассказы о его жизни с историями о тех выдающихся людях, которые были его соперниками в борьбе за выдвижение в президенты от республиканцев в 1860 году…»[579] Как бы это окрыляло, если бы мы все рассчитывали на команду соперников – наших партнеров в битве за правду, – которые могли бы подвергнуть сомнению наши взгляды и поделиться своей точкой зрения без прикрас[580]. Вы можете вдохновиться подходом Кернс Гудвин и воспользоваться этим же способом борьбы с искаженной правдой, начав применять его в своей жизни с собственной командой соперников.
Во-вторых, в своей консультационной работе я часто призываю обращаться к экспертам, которые могут собирать, анализировать и делиться своими данными и опытом. У экспертов есть свои команды соперников, такие как редакторы коллегиально рецензируемых академических и профессиональных журналов, фактчекеры[581], кодексы этики и конкурсы в сфере естественных и общественных наук. Мы все выигрываем от того, что эксперты резюмируют, какие факты и вопросы действительно имеют значение и почему, рассказывая нам правду доступным языком – и при этом не диктуя нам, что думать, – а затем выслушивая наши мнения. Потенциальные пользователи той или иной инновации должны знать, что она делает, кто ее контролирует, а также быть в курсе основных возможностей и рисков для отдельных лиц, общества и человечества. (Тонкости процесса редактирования генов или того, как инженеры Meitu пишут код, нам знать не обязательно.) Нам также необходимо понимать, что делает и чего не делает закон, чтобы защитить нас. Другими словами: