Более того, уничтожение произведений искусства никак не облегчает уже совершенных грехов и не предотвращает того, что они будут распространяться дальше. Вред уже был нанесен, и его последствия перед нами. Искоренение творчества Вайнштейна мало чем поможет отрезвить других преступников. Также оно не останавливает мутации, такие как терпимость, которую проявили к его поведению его сотрудники, или угрозы заткнуть рты тем, кто разглашает информацию.
Важнее всего то, что уничтожение его произведений никак не исцелит невыразимых страданий, которые пережили и продолжают переживать его жертвы. Оно даже не поддерживает движение #MeToo и не помогает выявить другие случаи, чтобы изменить уровень толерантности общества. Среди тех людей, которые пережили насилие и заявили о себе, есть самые уважаемые в мире артисты, и они заслуживают уважения к своему вкладу в искусство.
На мой взгляд, мы должны бороться за то, чтобы никто не забывал, как легко позволить неэтичному поведению просочиться в общество, и за коллективную ответственность за него. Но это легче сказать, чем сделать. Движущие силы заражения и мутации, такие как давление, жадность, страх, злоупотребление властью, секретность, несоблюдение законов и норм и так далее, позволили сексуальным домогательствам усугубляться и повторяться в случае с Вайнштейном, в киноиндустрии и во многих других корпоративных «котлах», где варятся слава и власть, от Уолл-стрит до Кремниевой долины.
Все эти вопросы сложны, и, чтобы найти какой-нибудь ответ, нам потребуется собрать много обоснованных и разных мнений. Что бы мы ни выбрали, этичный подход к принятию решений требует, чтобы мы прояснили и подчеркнули правду, а не разрушили ее и не спрятали под замок.
Харви Вайнштейна справедливо уволили из его компании и исключили из Американской академии кинематографических искусств и наук. Как общество и как отдельные личности должны ли мы коллективно биться, чтобы он потерял любые права на будущую прибыль и даже лишился авторских прав на фильмы, над которыми он работал? Доля прибыли могла бы пойти не в его карман, а в фонды помощи жертвам сексуальных домогательств. (Эти предложения потребуют глубокого юридического анализа, и они могут не увенчаться успехом.) Кроме того, пресса, лидеры индустрии, историки кино и даже поклонники могут стараться не упускать из виду, какой он человек, – как это было бы в случае с любым преступником, – а также извлечь конкретные уроки, как и почему другие люди не смогли пресечь его поведение. В этом случае огромное значение имели исключительные новостные репортажи, как и то, что лидирующие роли сыграли преданные своему делу артисты, от Опры Уинфри до Риз Уизерспун. Дистрибьюторы фильмов Вайнштейна также могут подкорректировать ленты, возможно, указать во вступительной части или в финальных титрах, что Вайнштейн был осужден за тяжкие преступления на сексуальной почве и что ни потоковые, ни дистрибьюторские компании, ни кинотеатр, ни жюри премий, ни кто-либо из участвовавших в создании фильма такое поведение не оправдывает.
Мы могли бы даже прояснить, что артисты и прочие профессионалы, работавшие над фильмом, не думают, что зрители оправдывают поведение Вайнштейна, когда смотрят кинокартину: это поможет правильно относиться к явлению в будущем и не начинать стыдить тех, кому нравится само кино. Это демонстрирует уважение к искусству, к истории и ко многим другим заинтересованным сторонам, включая будущих зрителей, будущих создателей кинофильмов и тех, кто поддерживает движение #MeToo. А еще это маленький шаг к проявлению уважения к тем, кто пережил сексуальные домогательства и насилие, чтобы заверить их, что их правда не будет забыта.
Сохранение художественного канона приводит нас к более широкому вопросу о том, стоит ли менять историю: это выбор, с которым мы сталкиваемся на многих различных форумах на передовой. Вспомним дилемму с такими историческими памятниками, как статуи, и присвоение каким-то важным зданиям, улицам, мостам и так далее имен людей, чье поведение мы считаем отвратительным, например сторонников рабства. Университеты пытаются решить вопрос, стоит ли переименовывать объекты, названные в честь сторонников рабства, в основных университетских городках[690]. В городах обсуждают снос статуй, таких как впечатляющий памятник генералу армии Конфедеративных Штатов Америки Роберту Э. Ли в Шарлоттсвилле, штат Виргиния, где демонстрация белых националистов привела к гибели людей.
У каждого случая свой контекст, и суть, разумеется, не в том, чтобы сравнивать одни проявления предосудительного поведения с другими. Главное – защита истины и понимание факта, что этическая стойкость и восстановление зависят от того, чтобы связать истину с принятием ответственности за свои поступки и с действием. Все эти ситуации в искусстве и в истории показывают, что сложные вопросы, памятники и экспонаты и ужасающее поведение правонарушителей и свидетелей не теряют актуальности и имеют прямое отношение к социальным проблемам сегодняшнего дня. Это не наше прошлое. Это наше настоящее. Этическое восстановление и устойчивость – это долгосрочные обязательства.
Как и в случае с искусством, существует множество разнообразных продуманных мнений об этике и этичности в отношении памятников истории. Если какое-нибудь учреждение решит переименовать здание, ранее названное в честь защитника рабства, на мой взгляд, на фасаде нужно будет разместить броскую табличку с первоначальным названием и точным описанием стоящей за ним истории. Такая табличка или мемориальная доска должна передавать исторический контекст и уроки сегодняшнего дня, объясняя причиненный ущерб и причины смены названия. Если же учреждение оставляет прежнее название здания, там должна размещаться табличка или мемориальная доска с той же информацией и с объяснением, почему было решено сохранить исторический памятник в его первоначальном виде и в том же месте – с тем, чтобы проиллюстрировать ход истории, а не в знак уважения, скажем, к тому, что этот человек был рабовладельцем или сторонником евгеники[691]. На этом подходе должны строиться все сайты, реклама, экскурсии по историческим памятникам и тому подобное. Независимо от того, останется ли исторический памятник стоять или будет демонтирован, необходимы действия, ориентированные на будущее: учреждение должно продемонстрировать конкретные шаги по возмещению ущерба и предотвращению вреда в будущем. Эти шаги могут варьироваться в разных сферах, от образования, политики и практики найма до таких обязательств, как сбор средств, объявленный Джорджтаунским университетом для поддержки общественных проектов в рамках «постоянного диалога» с потомками рабов, проданных в 1838 году, чтобы поддерживать финансовое положение университета[692].
Однако действия, направленные на то, чтобы стереть прошлое, могут поднять несколько крайне важных вопросов: где нам установить границы? Когда мы можем решить, что поведение того или иного человека настолько отвратительно, что мы должны уничтожить весь его вклад? И как вообще возможно определить четкие и недвусмысленные стандарты и последствия?
Стирание истории – опасная форма произвола, подрывающая этическую устойчивость. Произвол приводит в действие ряд движущих сил заражения – от несправедливости и несоблюдения требований до искажения мотивации, что усиливает нежелательное поведение. Это также может породить терпимость к неприемлемому поведению и самоупоение в вопросах сохранения правды. И как мы будем стирать вклад в других отраслях? Можем ли мы повернуть вспять финансовые сделки, сделки с недвижимостью или международные торговые соглашения? Как бы мы отменили операции хирурга-звезды, благодаря которым людей удалось вернуть к жизни?
Снос памятников людям, которые вели себя неприемлемо, например рабовладельцам и приверженцам евгеники, не обязательно должен стирать историю и ее важные уроки для будущих заинтересованных сторон. Решение сохранить эти памятники для исследования и добавить постоянные описания с пояснениями там, где они стояли раньше, может помочь сохранить знания об истории и уменьшить риск произвола.
Подобные сценарии могут быть особенно запутанными, потому что мы можем чувствовать себя виноватыми, когда наслаждаемся фильмом или подпеваем музыке. Но чувство вины и инстинктивные реакции не приводят нас к этическим решениям. Уничтожение искусства – это удар дубиной по всему, что мы стремимся восстановить. Это делает небинарное решение бинарным. Оно разрушает правду. Это уничтожает и отменяет больше, чем необходимо, и наносит ненужный вред невинным заинтересованным сторонам, прошлым и будущим, особенно другим художникам.
Большинство сложных с этической точки зрения сюжетов, с которыми мы сталкиваемся в собственной жизни, не подразумевает пересмотра принципов работы целой корпорации или борьбы с сексуальными домогательствами в таком масштабе, чтобы это запустило социальное движение по всему миру. Вне зависимости от сложности проблемы, каждое решение, которое мы принимаем для восстановления, определяет наше поведение, наши отношения и наш вклад в общество.
Когда действия коллеги, члена семьи, представителя духовенства или компании, чью продукцию мы используем, напрямую влияют на нас – или если это поведение, о котором мы узнаем из новостей и вырабатываем по этому вопросу какое-то собственное мнение, – перед нами встает выбор, связанный с этической стойкостью. Иногда наши решения олицетворяют поворотный момент в жизни: выходить ли мне замуж за этого человека? увольняться ли с работы? порвать ли отношения с другом? возместить ли ущерб после того, что я натворил(а)? Иногда они отражают нашу ответственность перед обществом: как мне проголосовать, чтобы привлечь политиков к ответственности? следует ли нам простить любимого лидера сообщества за финансовые махинации? Главное, мы должны рассматривать наши вопросы с учетом мер этической стойкости и восстановления – наших собственных и другого лица или организации.