поднять Турцию на войну с Русью.
Даниил обвинял Максима в том, что тот, защищая еретиков, «прельщает и погубляет люди». Он обличал Максима Грека и в том, что первый церковный собор был созван ему «в познание и в разум истинный и исправление», а тот, нисколько не раскаявшись, говорил своему монастырскому стражу, что «учился есми филофству, и приходит ми гордость, а ведано аз все везде, где что ни деется».
На этот раз Максим Грек держался твердо и все отрицал: «аз того не писал и не велел писати». Допрос свидетелей был призван доказать сознательное стремление Максима Грека «портить русские книги».
На это Максим с достоинством отвечал: «А живут описи (описки.— С. К.) и в ваших книгах, так же и в наших книгах везде описи живут, и вы на нас о том вины не возлагайте, а что будет неправо, то сами исправляйте. А иные книги перевотчики перепортили, ино их надобно переводити». Конец судного дела, к сожалению, не сохранился, но мы знаем из «Выписи», что Максима Грека сослали «во Тверь град ко Акакию епископу, до уреченных лет».
Максим Грек прожил в монастырских тюрьмах около 20 лет. Несмотря на заступничества Константинопольского и Александрийского патриархов, он не был отпущен на родину. Только последние пять лет своей жизни он провел сравнительно свободно в Троице-Сергиевой лавре, где и умер в 1556 году. Могила его цела и ныне[53].
Максим Грек пережил всех участников этой исторической драмы. Остальные умерли рано, вскоре после знаменитых судов. Неожиданно для всех заболел на охоте и скончался Василий III, оставив молодую вдову и двух малолетних сыновей. Старшему Ивану было только три года. Елена Глинская, оставшись фактически на русском престоле правительницей, очень скоро начала расправу с неугодными ей людьми, в числе которых оказался и родной ее дядя Михаил Глинский и братья покойного мужа.
3 апреля 1538 года Елена внезапно умерла. Герберштейн уверяет, что ее отравили. Фаворита ее Овчину-Телепнева-Оболенского посадили в заключение и уморили голодом. После смерти Елены вскоре был сослан в далекий монастырь потерявший сан митрополит Даниил.
Соломония Сабурова, в иночестве Софья, пережила свою соперницу. Она скончалась в декабре 1542 года. До нас дошел портрет Соломонии (как и мужа ее Василия III), писанный на доске, а также изображение ее, вышитое на покрове, лежавшем на ее гробнице. Поклоняться мощам многострадальной Соломонии было принято в царском роде, и сын Ивана Грозного Федор Иоаннович с супругой Ириной Годуновой, молясь о ниспослании наследников, пожертвовали на гробницу Соломонии замечательный бархатный покров, шитый золотом и жемчугом.
Гробницу Соломонии вам покажут в подземелье главного собора Суздальского Покровского монастыря, если вам случится побывать в этом древнем городке.
Кто знает, что произошло бы, если бы Василий III не расправился с перечившими ему вольнодумцами и не женился на Елене Глинской? Не было бы у нас тогда Ивана Грозного. И как правил бы вместо Ивана неведомый Георгий? Впрочем, все это досужие догадки.
Однако народная легенда сделала забытого царского сына благородным разбойником Кудеяром, о котором сложено столько песен.
В романе Н. Костомарова «Кудеяр»[54] к разбойнику Кудеяру является Шигона, который рассказывает ему, что он, Шигона, узнав, что Соломония родила в монастыре сына, не доложил об этом Василию III, но известил Елену. Елена приказала убить младенца, однако Шигона отдал ребенка одному боярину в рязанскую землю, оставив на нем крест матери. После смерти Василия в «блудное» правление Елены Шигона «опамятовался» и пытался разыскать мальчика, но следы его были потеряны.
Кудеяр, потрясенный рассказом Шигоны, умирает.
В детективном очерке Андрея Никитина «Невидимка XVI века»[55] автор стремится нас убедить, что два сына Елены Глинской были не детьми Василия III, а Овчины-Телепнева-Оболенского. Сын же Соломонии Георгий всю жизнь призраком стоял перед Иваном Грозным, своим существованием напоминая о незаконности его прав на престол. Именно этим и были будто бы вызваны кровавые оргии царя-душегуба.
Доказательств этому нет никаких, но одно можно сказать с несомненностью. Лиха беда начало. Чтобы казнить Берсеня Беклемишева, Василию III пришлось судить его и доказывать его вину. Трудно ему было и сослать в монастырь свою жену. Иван Грозный уже не затруднял себя. Головы летели с самых высоких плеч не только без суда, но часто даже и без повода.
С женами он тоже не церемонился. Лишь его первая жена Анастасия Романовна умерла, видимо, своей смертью. Вторую жену черкешенку Марью Темрюковну он отравил после 8 лет супружеской жизни. Знаменитая красавица Марфа Собакина умерла через две недели после свадьбы при странных обстоятельствах, которые заставляют думать, что и она была отравлена сильным ядом. Некоторые считают доказательством этого тот факт, что когда в 1928 году в Воскресенском монастыре Кремля была вскрыта гробница Марфы Собакиной, все увидели в гробу не тронутую тлением словно живую красавицу, сохранившую через 350 лет все краски молодости[56]. Четвертая жена Ивана Грозного Анна Колтовская через два года брака была пострижена царем в монастырь, пятая жена княжна Анна Васильчикова тоже заключена в монастырь через год супружеской жизни. Вдова Василиса Мелентьева, надоевшая царю, также была сослана в монастырь. Мария Долгорукая пробыла шестой женой царя совсем недолго: после брачной ночи он велел запрячь лошадей, посадить ее в колымагу и утопить в реке. Только седьмой жене Марии Нагой посчастливилось пережить царя и избежать тем самым смерти или монашества.
Будто в насмешку над династическими притязаниями Василия III Иван Грозный оставил после себя плохое потомство: его сын Федор был слабоумный, царевич Димитрий страдал эпилепсией. После смерти Федора династия Калиты навсегда прекратила свое существование.
Есть, возможно, своя тайная логика возмездия в истории: то, что Василий III, самовластно поправ законы, сослал свою жену Соломонию и жестоко расправился с вольнодумцами-книжниками, уже несло в себе, как в зерне, возможность и будущей деспотии Ивана Грозного и ее неизбежное осуждение в глазах потомства.
Царевна-рукодельница
(О жизни и искусстве Ксении Годуновой)
В середине прошлого века историков и филологов России взволновало открытие, сделанное в Оксфорде. При разборе бумаг английского посольства 1619 года в Московию была найдена записная книжка переводчика этого посольства, священника Ричарда Джемса, в которую какой-то русский человек вписал шесть исторических и лирических песен того времени. Эти прежде неизвестные песни представляли собой ценный памятник русской народной поэзии и языка XVI—XVII столетий.
Английское посольство осенью опоздало на последний корабль, отплывший из Архангельска в Англию, и часть его поехала на родину через Европу, другая же часть — среди них был и Ричард Джемс — осталась зимовать в Холмогорах. Тогда-то для него и были записаны эти песни.
Две среди шести песен посвящены дочери Бориса Годунова, Ксении, судьба которой не могла не волновать ее современников. В первой песне пойманная «белая перепелка» — образ страдающей Ксении — горюет о разоренном гнездышке, о сгоревшем дубе, на котором было это гнездо. Вторая песня — плач Ксении. Личностная форма песни, характер ее причитаний оставляют мало сомнений в том, что песня сочинена самой Ксенией Годуновой.
А силачетца на Москве Царевна,
Борисова дочь Годунова:
«Ино Боже, Спас милосердой,
За что наше царство загибло,
За батюшково ли согрешенье,
За матушкино ли немоленье?
А светы вы, наши высокие хоромы!
кому вами будет владети
после нашею царьсково житья?
А светы, браный убрусы!
береза ли вами крутити?
А светы, золоты ширинки!
лесы ли вами дарити?
А светы, яхонты-серешки!
на сучье ли вас задевати,—
после царьсково нашего житья,
после батюшкова преставленья
а света Бориса Годунова?
А что едет к Москве Рострига
да хочет теремы ломати,
меня хочет, Царевну, поймати,
на Устюжну на Железную отослати,
меня хочет, Царевну, постритчи,
а в решетчатой сад засадити.
Ино ох-те мне горевати:
"как мне в темну келью ступити,
у игуменьи благословитца?"[57]
Кто в самом дело, кроме дочери царя Бориса, мог бы создать подобную песню? Народная молва жестоко относилась в ту пору к Борису Годунову, захватившему царский престол. Мнение о нем как об убийце царевича Димитрия — малолетнего сына Ивана Грозного — было единодушным. В песне же сказано сочувственно-прощающе: «батюшково согрешенье».
Жену Годунова, Марию Григорьевну, дочь свирепого опричника Малюты Скуратова, ненавидели и боялись еще больше. Ей приписывали злое влияние на мужа; и вдумчивый наблюдатель России тех лет голландский купец Исаак Масса, оставивший свои записки, отмечал: «...Она была более жестока... чем он; я полагаю, он не поступал бы с такою жестокостью и не действовал бы втайне, когда бы не имел такой честолюбивой жены, которая... обладала сердцем Семирамиды»[58]. В песне же о дочери Малюты Скуратова всего-то и укора: «матушкино немоленье».
За авторство Ксении Годуновой говорит и весь поэтический строй песни. Сожаленье Ксении о «браных убрусах» и «золотых ширинках» — это не только женская печаль об утраченных красивых вещах, но и гореванье рукодельницы, которая сама расшивала золотом эти ширинки и убрусы. С именем Ксении Годуновой сейчас для нас уже неразрывно связано представление как об одной из самых замечательных мастериц XVII века.