Но и он сам изменился. Стоило Вике задержаться после работы, как в голове Матвея возникали картины одна ярче другой – Вика с каким-то красавчиком, Вика в клубе, Вика в ресторане в компании каких-то толстосумов, Вика в постели. Матвей гнал эти видения от себя, но через минуту они снова возвращались. Вика оправдывалась, объясняла что-то, но он не слышал. Первая драка случилась неожиданно, хотя к этому все шло. Матвей схватил Вику за горло, она же, не желая оставаться в долгу, вцепилась ногтями ему в лицо. Ощущение крови на собственной коже и жгучая боль в разодранной щеке отрезвили Матвея, он с удивлением увидел свою руку на шее Вики и здорово струхнул. Но и Вика была ошарашена новыми ощущениями, ее взгляд стал мутным, губы дрожали, руки – тоже, она смотрела на Матвея и едва не плакала. Мажаров порывисто обнял ее, прижал к себе, забормотал извинения. Вика высвободила руки, взяла его лицо в ладони и вдруг впилась в его рот поцелуем. Они даже не потрудились дойти до спальни, так и закончили акт примирения в коридоре.
Потом это стало происходить регулярно – Вика словно специально вызывала в Матвее агрессию, он срывался, причинял ей боль, они бурно мирились. И все бы ничего, если бы с каждым разом физическое воздействие, прикладываемое Матвеем, не усиливалось. Остатками разума он понимал, что однажды просто не рассчитает силу и либо сломает девушке что-то, либо вообще… Но остановиться оба уже не могли, все остальное перестало для них существовать – только вот этот адреналин, вот эти эмоции. Матвей стал нервным, он чаще ловил себя на грубости в адрес персонала, боялся сорваться во время операции, если что-то шло не так, как ему хотелось. Кроме того, он стал подозревать Вику в том, что нужен ей исключительно для того, чтобы получать вот такие эмоциональные взрывы, а на самом-то деле она его не любит и непременно бросит, когда найдет кого-то, кто будет устраивать ее еще больше. Он даже себе не мог объяснить, откуда в нем появился этот страх быть оставленным женщиной. И – боялся сорваться.
Разумеется, в конце концов все закончилось именно так, как и опасался Матвей. Он ударил Вику по лицу и сломал ей нос. Когда адреналиновая волна схлынула, он увидел кровь на ее лице, синяки и буквально съехавший набок кончик носа и испугался. Нет, не наказания, а того, что произойдет в следующий раз. А в том, что все будет только хуже, Матвей уже не сомневался.
Он сам отвез Вику в хорошую клинику, сам оплатил операцию и провел с девушкой все время, что она пробыла там. Но после выписки повез ее не к себе, а в кафе возле ее дома, посадил за столик и, сев напротив, жестко сказал:
– Мы должны расстаться, Вика. Так больше нельзя.
– Тебя что-то не устраивает? – спросила она удивленно.
– Да. Эти отношения меня разрушают.
– Ты разрушаешь себя сам.
– Пусть так. Но больше я этого делать не стану. Я не для того потратил столько лет, учась в институте, чтобы так бездарно спустить свою карьеру в унитаз. Прости. Ты… – Он собирался сказать, что она замечательная, прекрасная и все, что еще, наверное, говорят при расставании, но Вика вдруг встала и произнесла без тени эмоций:
– Не трудись. Я думала, ты мужик. А ты слабак и тряпка. Тряпка, о которую кто-то вытер ноги. Тебя выкинули за ненадобностью, вот ты и бесишься, хотя сам не осознаешь причины. Твоя мать, увы, оказалась права. И так будет всегда. Прощай, Мажаров, надеюсь, мы никогда больше не увидимся.
Она вышла из кафе так быстро, что Матвей даже не успел понять, что произошло. И еще в памяти застряло что-то о матери, брошенное Викой, но вот что именно, оглушенный происходившим Мажаров вспомнить не мог.
А вернувшись домой, он взял большой мусорный пакет и принялся складывать туда все, что еще осталось из Викиных вещей, основную часть которых он перевез, пока она лежала в клинике. Этого оказалось уже не так много – какие-то мотки ниток, спицы, косметика, какие-то блокноты. Из одного из них вывалился листок, испещренный Викиным бисерным почерком:
Когда не ждешь – приходит тишина,
Звенит в окне, на улице, на крыше,
И музыка сомнением полна,
Ее берешь руками, но не слышишь…
Поэзия – пустая красота,
В ее саду – не место урожаю.
Не для души – для чистого листа
Я в нем цветы осенние сажаю.
И мне самой так сладко умирать
Под небом сада, птицами звенящим,
Что вряд ли кто-то сможет мне соврать
О том, что было в жизни настоящим[1].
Матвей даже подумать не мог, что Вика могла так тонко чувствовать, так проникновенно выкладывать мысли на бумагу. Если бы не все остальное, он ни за что ее не бросил бы.
Этот листок со стихами Мажаров долго хранил в том самом конверте, что потом сжег, случайно обнаружив где-то в недрах шкафа.
…Утро застало его на балконе, в одеяле и с чашкой чая в руке. Матвей сидел прямо на полу, делал глоток за глотком и смотрел невидящими глазами перед собой, не замечая наступившего дня. Предчувствие, что сегодня случится что-то, не отпускало Матвея. Он вздохнул, потряс головой, прогоняя оторопь, поднялся и побрел в душ.
Анна
– Анька, ты в субботу ко мне не приезжай. – Голос Гека в трубке в половине шестого утра звучал как-то глухо и, как мне показалось, даже расстроенно, что меня, конечно, обрадовало.
– Что-то случилось?
– Да, ко мне тут человек должен подъехать, отказать я не могу, он по делу. В общем, давай, может, в воскресенье?
Я мысленно представила себе запущенную квартиру, уборку в которой планировала сделать в субботу, и поняла, что после нее мне нужна будет неделя отпуска, а не на работу в понедельник, но отказываться тоже было нельзя – вдруг Гек рассердится и оборвет нашу связь. Миша категорически запретил мне отказывать объекту даже в мелочах – нервный, подозрительный Гек не подпускал к себе посторонних, и то, что мне удалось проникнуть к нему, можно было считать редким везением. Поэтому я подавила вздох и сказала:
– Да, давай тогда в воскресенье.
– Тогда с утра прямо приезжай, как проснешься.
– Я-то рано просыпаюсь, а вот ты до обеда спишь, сам же говорил.
– Ну, проснусь, открою тебе дверь и досплю – какая разница, – рассмеялся Гек. – А ты умеешь булочки с корицей печь?
– Ты меня оскорбил! – притворно обиделась я. – Любишь булки с корицей?
– Люблю. Раньше в доме напротив была кофейня, там продавали.
– Хорошо, в воскресенье испеку. Тогда до встречи?
– Да. Я тебе позвоню в субботу вечером.
Мы попрощались. Я потянулась и откинула в сторону одеяло. Нужно вставать, принимать душ и ехать на работу, даже хорошо, что Гек позвонил. Интересно только, кого это он впускает в квартиру. Миша рассказал мне обо всех, кто может оказаться там, но Гек тоже о них говорил – это парочка его университетских приятелей, никакого секрета, с одним я даже знакома. А сегодня он сказал «человек придет», не уточнив, значит, это кто-то другой. Может, Мишу предупредить? Вдруг это что-то важное?
Я выглянула в коридор – соседи еще спали, душ свободен, можно спокойно постоять под водой, не опасаясь услышать стук в дверь. Ранние подъемы в квартире с общей ванной тем и хороши, что успеваешь сделать все свои дела без спешки.
Мне иногда приходила в голову мысль о том, что пора бы как-то решить свой жилищный вопрос и купить наконец пусть маленькую и на окраине, но собственную отдельную квартирку и не толкаться больше в общей ванной. Но всякий раз я гнала ее от себя – в конце концов, не так уж много времени я здесь провожу, а присутствие соседей за стенкой избавляет меня от щемящего чувства одиночества. Тем более с соседями повезло, они тихие и не скандальные, пожилая супружеская пара и девушка-студентка, спокойная, не приводящая в дом компаний. У нас всегда чисто, уютно, никто не спорит из-за графика уборки, никто не оставляет после себя грязь в ванной, а в праздники мы даже можем все вместе накрыть стол и посидеть. Правда, чаще мы делаем это втроем, потому что студентка Даша уезжает к родителям в деревню. Да и вообще – эти люди создают мне иллюзию семьи, которой у меня не было.
Первым делом, приехав на работу, я отдала распоряжения по поводу завтрака, а потом решила навестить Настю и узнать, как прошла ее первая ночь в клинике. Захватила пару груш и яблоко и отправилась в отделение.
На посту вовсю шла передача смены, медсестры сверяли назначения, проверяли анализы, протирали всюду пыль – Аделина могла в любой момент появиться с рулоном бинта и проверить чистоту на шкафах или цветочных листьях.
– Здрасте, Анна Александровна, – заметив меня, весело проговорила заступающая на дежурство медсестра. – Вы к нам чего?
– Как тут Настя Котова поживает? Как ночь прошла?
– Ой, да кошмар! – тут же подключилась к разговору ночная сестра Женя. – Она плакала весь вечер, пришлось повторно колоть успокоительное. Где-то к двум часам только уснула.
– Ее никто не искал?
– Нет.
– Она проснулась уже, не знаете?
– Проснулась, минут пятнадцать назад приходила, спрашивала, когда врачи будут.
– Пойду тогда посмотрю, как она там.
Я вошла в палату и не сразу нашла маленькую Настю в огромной кровати. Она лежала у самой стенки, свернувшись в клубок и сунув голову под подушку. Ее соседка, молодая женщина с забинтованным лицом, приветливо поздоровалась со мной и снова вернулась к расчесыванию длинных белокурых волос, накрывавших ее водопадом.
– Доброе утро, Настя. – Я присела на край кровати и аккуратно постучала пальцем по подушке, закрывавшей голову девочки.
Настя вздрогнула и резко села, прижав к груди одеяло:
– Ой, это вы…
– Как ты себя чувствуешь? – выкладывая на тумбочку груши и яблоко, спросила я.
– Щека болит, – негромко проговорила девочка, прикасаясь рукой к повязке.
– Ты ничего не трогай, после завтрака придет Аделина Эдуардовна, посмотрит тебя и перевязку сделает. Но ты ей непременно скажи, что щека болит, она должна это знать, поняла?