это не та публика, которая, по мнению Славы, соглашалась бы на заказные убийства.
Так вот, нанял Фиксатый двух исполнителей, дал им фотографию клиента и договорился о соответствующей оплате. Те, вероятно, перепутали клиента с помощником. Почему? А почему, например, китайцы говорят, что все русские на одно лицо, а мы утверждаем наоборот? Почему никто так и не сумел дать толкового портрета этих двух убийц? Да потому, что для нас они — кавказцы — тоже на одно лицо: черные, горбоносые, небритые и говорят одинаково непонятно. Скажи это чеченцу или ингушу — засмеют. А вот мы для них как раз, не исключено, и смотримся на одно лицо. Поэтому Фиксатый и вручил им фото. Другому можно было бы просто пальцем указать.
Что говорит в пользу этой новой версии? Убили все-таки не того. Поэтому и ссорились они в буфете. И один другому «козу» в нос тыкал.
А что там объясняет Молчанов? Почему произошла ошибка? А произошла она потому, что он сам невольно нарушил привычный порядок вещей. Обычно он сам являлся к Валентине Петровне, а тут впервые, торопясь на совещание (Куда? В Газпром. К кому? К Дергунову), послал помощника. Ну-ка где фотография убитого? Похож мало, но... если в контражуре, да в притемненном номере — почему не похож? Похож. Вот его и шлепнули. А потом наблюдатель мог и самого Молчанова увидеть. Ссориться стали, а затем решили все равно деньги свои взять. Только и Фиксатый не прост оказался. У Мирзоева, видимо, он проверочку-то устроил, и здесь наверняка тоже проверил. Обманули его киллеры. Стали права качать, фотографию он у них мог забрать, а вот гонорар не отдать. Короткая рукопашная, и он с финорезом под лопаткой отправляется в шкаф. А киллеры кавказского происхождения, с гонораром или без него, отправляются к себе «на дно», до следующего раза. Конфликт исчерпан. Мы все знаем. Но никаких концов не имеем. Вторая версия почему-то Славу устраивала больше. Да и вообще, если говорить по правде, хорошо быть сыщиком, который все знает.
Но не может быть Фиксатый заказчиком. Он посредник. Тогда кто же заказчик? А это могут объяснить только связи Фиксатого. На что там намекал господин Турецкий по поводу одного дачного телефончика, который ему по большому блату дал его же собственный прямой начальник? Может бьгть, здесь и кроется отгадка?
За что Слава любил свое руководство, так это за справедливость в поступках и оценках. Выскажи он свое предположение в какой-нибудь другой компании, вообще в другом ведомстве, вполне возможно, тут же нашелся бы желающий лично попробовать свои силы. И соответственно, награды принять и почести. А в этой несчастной шараге тебе же твою собственную инициативу на шею и навесят.
Хорошая версия. Но теперь надо уточнить, что за распорядок имел в виду Молчанов, о котором могут знать, кстати, и его приближенные, так сказать, которые находятся сейчас в Самаре. И второе, не похоже ли это на то, что кто-то шибко грамотный интересуется этим распорядком и на нем строит систему убийств? Словом, молодец Грязнов, действуй!
Слава оформил командировку в Самару. Самолет улетал из Быковского аэропорта совсем рано, в пять утра. Это значит, что на месте он будет около семи, совсем близко к началу рабочего дня. Пока доберешься до города, пока гостиница, то да се, как раз и начнешь со свежей головой. А каково улетать? Последняя электричка уходит из Москвы где-то в час. Значит, сиди себе в аэропорту три часа как полный идиот. Логично спросить: почему, как?
«Генеральная мы прокуратура, в конце концов, или нет?» Турецкий возмутился и потребовал машину. К подъезду. В три часа ночи. Перебьются... Как ни странно, и этот обычно неразрешимый вопрос решился быстро.
Меркулов, узнав, что Турецкий собирается провожать Грязнова в Быково, да еще в три часа ночи, повел носом, словно гетевский хитрый Рейнеке-Лис, и заметил не без ехидцы:
— Кажется, намечается гнусный междусобойчик с привлечением посторонних лиц?
— Костя, не будь ханжой! — парировал Турецкий. — Зелен виноград...
— За что обожаю молодежь — за простоту нравов, — философски заметил Меркулов в пространство. — Но позволю себе надеяться, что проводы Грязнова не превратятся в ночные кошмары твоего обожаемого Адама Козлевича?
Костя намекал на развеселые компании, которые выезжали на «лорендитрихе» в поля, плясали при луне в непотребном виде, после чего Адам Козлевич давал показания следователю. Намек был более чем прозрачен.
— Костя, мы же все-таки взрослые люди, — заметил Грязнов.
— Ну там тоже были не дети. А ты, Грязнов, вообще молчи. Совращаешь мне малолетку...
— Это его, что ли? — удивился Слава, ткнув пальцем в Турецкого.
— Все-все, дискуссия закончена, товарищи юристы. Надеюсь, ни о каких противозаконных ваших действиях впоследствии информирован не буду. Шурочки на вас не хватает. Она бы вас приструнила. Пошли вон, босяки. Не мешайте работать.
Грязнов и Турецкий со смехом вывалились из кабинета Меркулова, чем привели в некоторое замешательство Клавдию Сергеевну
Турецкий подмигнул ей по-свойски и шепнул Славе:
Вот кого я когда-нибудь уволоку в койку. Представляешь, старик, большой такой воздушный торт-безе, а вокруг много-много взбитых сливок с сахарной пудрой! Тонешь, и тебе сла-а-адко!..
***
Нина взяла манеру таскать на Парковую полные сумки. Это было, конечно, вкусно, но отдавало некоторым, мягко выражаясь, альфонсизмом. О чем Слава весьма недвусмысленно и заявил. Нина хотела было обидеться, но передумала, потому что поняла состояние мужчины, который, даже если родной пистолет продаст, и то не сможет купить для любимой дамы и половины того, что она притаскивает из мирзоевского холодильника. И не его вина, что живет он не в том доме и не на той стороне улицы, где всякие Мирзоевы, а как раз на противоположной. Извечный бег: полицейские и воры, казаки-разбойники, Грязновы и Мирзоевы. Но Наиль дрожал от страха, а Славка — только от страсти. Есть разница. И все равно будет так, как он скажет, но лучше — по ее.
В грязновской квартире она себя чувствовала вполне по-хозяйски и покрикивала на Карину, у которой все почему-то из рук валилось.
— Чего это ты разволновалась вдруг, подружка? От предчувствия, что ли? Да не ерзай ты, они же хорошие ребята. А в Славку я просто влюблена как ненормальная. Знаешь, чего он выкинул?
Карина наблюдала за Ниной и не узнавала ее. Значит, нужен был какой-то сильный толчок, удар, потрясение, чтоб человек так круто изменился, и не только внутренне, но и внешне. Вот что с человеком свобода-то делает! Не ходит — летает, не говорит — поет! И все — Славка да Славка, помешалась на нем. Есть же, оказывается, счастье...
...сижу я целый день и реву над запиской его этой. Уже поздно было. Слышу, идет. Свет везде зажег. Наконец на кухню зашел и меня увидел. Подходит так спокойненько и ключ мне на цепочке протягивает. «Прости, говорит, утром не сообразил.
Тебе ж, если из квартиры выйти, так обратно никак не войти. Совсем я дурак стал. Здравствуй, котенок». И поцеловал. Знаешь, как я уж потом-то ревела! Ну как дура последняя...
В вагоне метро было тесно.
— Славка, а у меня не получится, как в том анекдоте? Турецкий оглянулся на стоящих впритык пассажиров и прижался к Славкиному уху: — Одна другую спрашивает: ты когда минет делаешь, глаза мужа видишь? А та отвечает: однажды видела. Делаю минет, а тут он входит.
Грязнов так захохотал, что народ отшатнулся: ненормальный какой-то!
— А к чему ты? — отсмеявшись, спросил Слава и вытер глаза ладонью.
— Лежу я, приготовился, а входит Ирка?
— Как тебе не стыдно!
— Ну так скажи хоть кто? — настаивал Турецкий.
— Приедем, увидишь. Тебе точно понравится...
Увидев Нину, Турецкий, во-первых, не узнал ее, а во-вторых, удивился, помня о пристрастии Грязнова к достаточно выразительным женским формам. Впрочем, пристрастия, как и времена, быстро меняются. Очень симпатичная девочка — стройненькая, но без острых углов, и мордашка ничего. Одета хорошо, со вкусом.
Но, зайдя в комнату, онемел. Увидел Карину. Оглянулся на Нину. Потом посмотрел на Славку.
— У вас, Александр Борисович, — сказала вдруг Нина, — очень выразительный взгляд. Постоянно думающего человека.
Славка прыснул, но постарался все-таки сохранить серьезную мину. Турецкий, наконец, нашел нужный тон:
Ну разыграли! А ведь я вас, Нина, наверное бы так и не узнал, если бы не увидел Карину. А что касается вас, — он с поклоном взял ладонь Карины и элегантно поднес кончики ее пальцев к своим губам, — вас не узнать невозможно. Раз увидел — и на всю жизнь!
— Вот и хорошо, — констатировала Нина и безапелляционно добавила: — Мужчины — мыть руки и за стол!
Они ушли в ванную. Турецкий закрыл дверь и сказал Грязнову:
— Ты вообще-то соображаешь, что делаешь?
— А что тебе не нравится? — намыливая руки, спросил Слава.
— Такие подставки, старик, весьма опасны. Они ж у нас по делу проходят.
— Свидетелями. Ну и что?
— Так ведь неизвестно же, как все еще повернется!
— Да пусть как хочет, так и крутится. А мы — живые люди.
— А если свидетели станут соучастниками?
— Не надо, Саня, — поморщился Грязнов. — Не обижай их. Ты еще очень многого не знаешь, а мне известно.
— Что, Нина рассказала?
— А чем она тебе не нравится? Может, я женюсь на ней!
— Ну это, конечно, твое дело. А мне-то что прикажешь?
— Ах вон ты о чем! Ты у нас, оказывается, мальчик и не знаешь, как занимаются любовью. Тебе рассказать? Или надо показывать?
— Да ну тебя к черту! Ситуация... А, теперь уже все равно: было — не было... Конечно, было! И разговаривать не о чем.
Саня, все эти наши служебные условности мне уже вот где. — Грязнов провел себя ногтем по горлу и взял полотенце. — А всякие вшивые законы нарушали и будут нарушать, чем бы они ни грозили.
А тут — какие запреты? Сам подумай. И мой лучше руки. Между прочим, ты Карине нравишься.