— Я с этого начал, Вася. Есть такая группа честных — да, Вася, очень честных людей, которые объявили крестовый поход против всей этой мрази. Группа спецназначения при нашем министерстве. Имеется в этой группе свой штаб, мозг, так сказать. Туда поступает информация отдела разведки — это толковые ребята, бывшие обэхаэсники, сыщики, уволенные из органов за строптивость характера или за несогласие — помнишь такую вредную и опасную формулировочку, которой больше всего всегда боялось начальство? — в связи с несогласием с методами руководства. Кроме того, сведения от службы контроля. Официально она называется инспекцией по личному составу. Это наша агентура. Служба внутренней проверки, сам понимаешь, в нашем деле без этого нельзя. И наконец, мой отдел — служба ликвидаторов.
— Это что ж вы, получается, сами себе следователи, судьи и исполнители приговоров?
— Получается, так, Вася, — с сожалением покачал головой Подгорный. — А что прикажешь делать, если ни с зарвавшейся нашей новой буржуазией, ни с криминальными авторитетами нет сладу? Им же наши правоохранительные органы уже помогать стали! Судья выпускает убийцу! А почему? Потому что киллер пообещал, что с того с живого шкуру спустят оставшиеся на воле. А шкура у судьи — одна. И охранять его жизнь никто не собирается Вот против этого беспредела, Вася, и создали мы наш «Совет». Мы — это в основном офицеры, специалисты необходимых профилей и профессий, агентурная сеть, которая не входит в «Совет».
— Значит, как я понял, ты меня для своей службы присмотрел? А если мне это дело по характеру, к примеру, не подходит? Что сделаешь?
Как договорились, Вася. Разбежались. Может, где и доведется встретиться. Как старым друзьям.
— А ты мне рассказывал, как вы с Арсеньичем в «Белом доме» ночь коротали. Он-то что?
— Это другой вопрос. Там сложно, Вася. А ты об этом узнал потому, что я тебя знаю. И его знаю. Понял? И не хотел я, чтоб вы оба рогами друг на друга перли. Ладно, поговорим когда-нибудь. Ну, что ответишь?
— Подумать надо, Иван. С ходу такие дела не решаются. Не торопи, если можешь.
— Могу. Еще скажу — для полноты информации. Меня они пригласили на беседу сравнительно недавно. Просто я после той ночи, о которой ты вспомнил сейчас, кинул бумажку и раскланялся. Ты знаешь, я умею. А эти парни меня, видно, уже имели на примете, сразу подхватили, не дали упасть. Ну так вот, для сведения: за последние три года было списано семнадцать паханов, Вася, и одиннадцать бизнесменов. Причем трех из них достали в дальнем зарубежье, пятерых, как теперь говорят, в ближнем, а остальных — по разным городам. В Москве — тpoe. А список, Вася, знаешь какой длинный! Если сложить тех и других — за сотню. Такие вот дела. Ну а чтоб ты думал скорей, скажу по самому строгому секрету, понял? Есть там и твой, Вася. Все ли ты про него знаешь или далеко не все, роли не играет, наши мужики не ошибаются. Слишком на нем много висит всякого, друг ты мой сердечный.
Сильно пришлось задуматься Василию Петровичу Кузьмину. Он не мог не верить Ванюшке Подгорному, не тот человек, чтобы розыгрышами заниматься. Но если это так, то что же получается? Государство в государстве? Живет и судит по своим собственным законам? И как долго будет это длиться? Ведь так не бывает, чтоб никогда ни одного прокола. И если кого-то прихватят, а он расколется — все, хана всей организации? И не найдется сил, чтобы защититься против огромной государственной махины, как не найдется и возможности залечь на дно — все равно вычислят и возьмут. Странные мужики. Робин Гуды какие-то...
— Иван, — словно очнулся Кузьмин от раздумий, — а эти недавние дела — Тарасюк такой в Лондоне, а после газпромовец Дергунов на Кунцевской — не твоя работа?
— Нет, Вась, честно. Это, как мы полагаем, конкурент очень способный у нас объявился. Пусть пока... Мы скоро определим инициатора. Поглядим, может, наш человек... Ну ладно, думай, Василий Петрович, шевели шариками. Предлагаю тебе моим замом. Чистыми — два «лимона», спецжилье, транспорт и прочее, — он улыбнулся и подмигнул, как заговорщик соратнику, — все остальное, без чего обходиться трудно. У нас дисциплина, но не монастырь. А на Арсеньича ты не кати бочку, не надо, Вась, он мне нужен будет. Ну как? Или разбежались? — Он исподлобья поглядел на Кузьмина.
— Ты обещал дать подумать. Сколько терпит и почему спешка? И потом, ты сам понимаешь, я ж не могу прийти к Сучкову и заявить: все, надоело, ухожу.
— Ладно, в последний раз объясняю, — жестко заговорил Подгорный и поднялся, встал и Василий. — Я хочу, чтобы на тебе ничего не висело, чтоб ты был чист как стеклышко и никому ничем не обязан. Знаю, звучит плохо. Но в данном случае цель действительно оправдывает. Понял? Я лично не хочу, чтоб ты видел, как твоего дырявят, и ничем не мог помочь ему.
— Стоп, Ванюша! Кто тебе сказал, что я, к примеру, не успею его прикрыть?
— Не успеешь.
Значит, вы что же?.. — Кузьмин вспомнил стоящего возле окна со стаканом чая, в котором плавал кружок лимона, сутулого и какого-то поблекшего Сучкова, и у него тоскливо сжалось сердце. — А может, это ошибка, Ваня? — без всякой надежды спросил он.
— Приговоры выносит «Совет». Я, как начальник службы, имею лишь один голос. Все, к сожалению, справедливо, Вася.
— Справедливо? — едва не закричал Кузьмин, но Подгорный несильно, но достаточно впечатляюще взял его за локоть:
— Спокойно, Вася. Я поначалу, скажу тебе, тоже, как вот ты сейчас, — все о законе да справедливости. А вот для таких, как мы с тобой, имеется в «Совете» специальная подшивка: только официально опубликованные во всех наших российских газетах материалы о том, как государство пробует бороться со всей этой сволочью и как у него ни черта не получается. Прочитаешь — волосы на голове дыбом. Правда, нам с тобой это уже не очень грозит, — улыбнулся он для разрядки напряжения. — Ну разве так только, сделать вид, что они есть и еще стоять могут. Ты придешь, прочитаешь, и все сомнения у тебя отпадут. Потому что ты знаешь только внешнюю сторону, а мы — изнутри... Когда от тебя ждать звонка? Впрочем, на-ка вот этот номер. — Подгорный вынул из кармана странную визитку: на ней был написан только телефонный номер и ничего больше, а картонка приятная на ощупь, лакированная. — В любое время после полуночи — по этому номеру.
Василий Петрович медленно и как-то потерянно брел на работу. Хотелось оттянуть момент, когда увидит взгляд Сучкова, еще не представляя себе, какими глазами будет смотреть на хозяина, живого и невредимого, но уже покойного. Нет, Ванюша слов на ветер не бросает. И не станет обманывать для какой-то собственной пользы. Он бывал в таких переделках, в таких конфликтах, что знает и цену жизни, и то, что она может не стоить и гроша ломаного. Значит, судьба уже предрешена... Условия Подгорного — жесткие. Не знаешь — поступай по своему разумению, узнал — рот на замок... Служба ликвидаторов. Придумают же такое!
Никак не мог он сейчас идти в свой кабинетик, садиться на телефоны, выполнять мелкие и более-менее ответственные поручения хозяина и постоянно оглядываться. Что это, неожиданно навалившаяся усталость? Перегрузки последних месяцев сказались? Вся эта совершенно выбившая его из колеи история с Наташкой, которая вот-вот уже родить должна. Влетел же на старости лет! Впрочем, в последнем он лукавил перед собой. Наташка вызывала в нем только положительные эмоции: ее незатейливая болтовня с успехом компенсировалась роскошными телесными достоинствами, и уж тут чувствовал себя Василий богом. Ну, может, не совсем богом, но Гераклом — это точно. И даже прокол с Арсеньичем, договор с Никольским, о котором, видно, не известно никому, даже Ванюшке Подгорному, не сильно волновали Кузьмина. Делал он что мог, пупок не надрывал, сведения давал точные — все же остальное его не касалось. И Кузьмин, и Никольский жестко соблюдали договор — «о взаимной помощи и ненападении». Ну а когда в сентябре прошлого года пришлось — хочешь не хочешь — выполнять указание Сучкова, им, Василием, были они заранее предупреждены. И никто не виноват, что Никольский с Арсеньичем оказались тогда не на высоте. Но ведь худо-бедно в конце концов обошлось...
Побродив по улицам и обдумав свое положение, Василий, наконец, поднялся к себе. Серафима Григорьевна, секретарша, бледная и испуганная, бросилась к нему с вопросом:
Где вы были так долго, Василий Петрович? Тут такое! Сергей Поликарпович рвет и мечет! Ищет вас!
Кузьмин вошел в кабинет Сучкова и не узнал хозяина. Это был разъяренный тигр, а не человек, какой-то час назад переминавшийся у окна с вяло опущенными плечами. Он с ходу накинулся на Василия:
— Ты где бродишь, твою мать?! Чем ты занимаешься, дерьмо собачье?! Почему тебя никогда нет на месте? Сколько я должен терпеть твое самоуправство? — и все с грязной, площадной руганью.
Кузьмин даже опешил.
— Ну что ты все смотришь бараньими своими зенками? Отвечай! Почему молчишь, сукин сын?
Так он еще никогда не позволял себе кричать на Кузьмина.
— Я же вам сказал... — Растерянно хлопая глазами, Василий уставился на Сучкова, совершенно не понимая, чем вызван такой безобразный приступ гнева.
— Что ты сказал! Кому нужны твои слова! Эти же бляди Генку Суханова ухлопали! Ты понимаешь? Почему?.. Почему я знаю, а ты ни хера никогда не знаешь?!
Эта новость окончательно огорошила Кузьмина. Он попробовал объяснить хозяину, что к охране президента «Станкоинструмента» Суханова не имеет никакого отношения. У того есть собственная служба безопасности. Но его оправдания вызвали только новый прилив ярости. Сучков, брызжа слюной и топая ногами, похоже, едва сдерживался, чтобы не убить, не растерзать этого тупого осла, который гребет огромные деньги и ни черта не делает...
Все, — выдохнул, наконец, Василий, — не могу больше! Устал от всех вас. Увольняйте к... матери! Надоели вы мне все — во! — Он резким движением большого пальца чиркнул себя по горлу. — Не хочу больше видеть вас всех! — Василий чувствовал, что и к его горлу подкатывает истерика.