Сколько сейчас? Только шестой час. Рано. Везде еще рано. Даже Ванюшке позвонить и радостью поделиться — совершенно неуместно... А ведь, пожалуй, придется соглашаться. Выбора-то особого нет. Да и что он еще умеет делать, кроме как выполнять поручения хозяина, следить за порядком и грудь свою, в случае нужды, под пулю подставлять. Но теперь уже и этого не надо. Кто-то другой, а хоть бы и тот же Сорокин, пусть подставляется.
И снова всплыли в сознании слова Подгорного: «Я хочу, чтоб на тебе ничего не висело, чтоб ты был чист как стеклышко...» Значит, никакой ошибки у них быть уже не может...
А где же Ванина визитка-то?
Кузьмин вошел в комнату и увидел ее, лежащую на полу возле дивана. Поднял, посмотрел с обеих сторон — только семь цифр, написанных подряд, надо еще догадаться, что это телефонный номер, — и спрятал в карман.
И чтобы уже окончательно заглушить в себе остатки сожаления, а может, это совесть в нем все еще пробовала шевельнуться, задавленная вчерашней безобразной сценой у Сучкова, Василий стал думать, что на счету Сергея Поликарповича совершенно определенно не одна загубленная душа, не одно черное дело, за что и вынесен ему соответствующий приговор. И не ему, Кузьмину, менять что-либо в столь драматическом раскладе вещей.
А вот в какую сторону сделать сегодня первый шаг: к сыну или Ванюшке Подгорному, об этом надо подумать. Скорее всего, к сыну. «До чего ж ты, Вася, стал осторожным! — подумал он. — Железное алиби тебе необходимо. На всякий случай...»
7
Семен Семенович Моисеев допрашивал чудом оставшегося в живых шофера сухановского «мерседеса». Тот лежал перебинтованный, словно кукла, с растянутыми загипсованными ногами и с капельницей, конец которой был прикреплен пластырем к сгибу локтя. Взрывом были убиты Суханов, находившийся на заднем сиденье автомобиля, и его телохранитель. Водителя же выбросило из машины, и он отделался серьезными переломами и травмой черепа.
Его немедленно госпитализировали, а Моисеев, весь день провозившийся на месте взрыва, выясняя, кто и что видел, копаясь в останках «мерседеса», освободился только к вечеру и, позвонив в больницу и узнав, что шофер пришел в себя, поехал к нему.
Водитель был, конечно, очень слаб, и Моисеев, выпросив в буквальном смысле слова несколько минут, чтобы задать хотя бы один вопрос, в сопровождении врача вошел в палату к раненому.
Еле слышным голосом водитель поведал, что был с машиной на стоянке, это напротив дома. Семен Семенович видел ее — большая площадка, с трех сторон обсаженная колючими кустами желтой акации. Рядом с сухановской машиной стоял какой-то «Москвич», старой еще модели, и возле него возился, по всей вероятности, хозяин. Он еще подошел к «мерседесу» и спросил у водителя, нет ли огонька. На что шофер протянул ему спичечный коробок, и тот взял аккуратно, двумя пальцами, измазанными машинным маслом, прикурил и вернул с благодарностью.
Телохранитель обычно во время обеда хозяина дежурил на лестничной клетке. Уходил вместе с Сухановым, с ним же и возвращался.
Взрыв произошел в тот момент, когда «мерседес» выезжал со стоянки. К счастью, народу никакого рядом не было и никто, кроме сидящих в машине, не пострадал. На этом, возможно, и строился расчет. По предварительным данным, бомба представляла собой безоболочковое взрывное устройство, равное по мощности двумстам граммам тротила, и приводилось в действие с помощью прочной рыболовной лески японского производства, привязанной к основанию куста, к которому машина стояла практически вплотную.
Больше ничего конкретного водитель добавить не мог, и врач прекратил свидание.
Поиски чумазого владельца старого «Москвича» ни к чему не привели. Никто его не видел, не запомнили и машину. На эту стоянку, рассказали соседи — владельцы личного автотранспорта, вообще-то чужие не заезжают. Стоянка находится в глубине двора, между домами, и пользуются ею, как правило, только свои. Что за «Москвич», откуда, чем тут занимался? Одни сплошные вопросы... То ли это был отвлекающий маневр и кто-то другой, пока чумазый отвлекал шофера, успел укрепить сзади, под днищем, взрывное устройство, то ли это сделал и выехал после взрыва сам водитель «Москвича».
Пока сбежался народ, пока милиция приехала и вызвали «скорую помощь», время прошло, мало ли что можно успеть сделать под шумок!
Семен Семенович опросил кого только мог. Поднялся в квартиру Суханова и там, понимая состояние его домашних, сумел только выяснить один главный на сегодня вопрос: Суханов случайно заехал домой или делал это регулярно? Сказали, регулярно. Обедал он всегда в одно время и старался это делать дома — от двух до трех пополудни.
Значит, и тут та же ситуация — это понимали и Меркулов, и Турецкий, и Залесский, и сам Моисеев. Все к одному сходилось: жертвы точно вычисляли.
Костя сидел, обхватив ладонью подбородок и глядя поверх спущенных на самый кончик носа очков на всех присутствующих разом. Пальцы словно тонули в его седеющей, аккуратно подстриженной бородке.
— Да-а, товарищи юристы... — протянул он свое привычное. — Сколько ж дел, интересно мне знать, мы будем еще объединять между собой в одном производстве? А кто это у нас намекал, — он уперся взглядом в Турецкого, — что заказные убийства мы можем щелкать как орехи?..
— Я этого никогда не говорил, — возразил Саша.
— Попробовал бы, — хмыкнул Меркулов. — Однако кое-что мы все-таки имеем. Одного стрелка имеем. Это раз. Покойничка-заказчика, или что-то в этом роде. Это уже два. Ну, не вижу оптимистического продолжения. Федю Замятина еще имеем в срочном розыске. Теперь еще чумазого водителя «Москвича». Которого видел, как выясняется, лишь один пострадавший, да и тот в силу тяжелого состояния не может пока ничем помочь. Есть еще запутанное дело Никольского.
— Еще мы имеем, Костя, товарища Кузьмина Василия Петровича, бывшего помощника и начальника охраны Сучкова. Но никто не знает, где он обитает, а адресный стол выдал нам квартиру, где он никогда практически не бывал. Только прописан. Человек уволился, как я понимаю, крепко повздорив со своим шефом. Правильнее, как сообщил мне сам Сучков, он его выгнал, уволил без выходного пособия. А вот имеем ли мы основания для объявления его в розыск, я сомневаюсь. Ничего подозрительного с точки зрения закона он не сделал, а то, что делал, выполнялось по указанию его начальника. И все равно мне это не нравится.
Мне тоже многое не нравится, — заметил Меркулов и достал карманные часы. Щелкнул крышкой, и часы заиграли. — Так, сейчас восьмой час, а Романова молчит... Да курите уж, черт с вами, — разрешающе махнул он рукой. — И я с вами подымлю. За компанию. Может, хоть так чего-нибудь в голову придет...
— Лучше б стопарик... — буркнул Семен Семенович.
— Ну-ну, — осадил его миролюбиво Меркулов, — ты тут не у себя. Здесь, можно сказать, Кремль из окна видать... Вот переберемся домой, тогда навестим твою лабораторию. А у нас должна быть сплошная благочинность... Как это философ-то наш российский сказал? Иван Ильин — в газете недавно прочел: стоящий у власти стоит у смерти. Так вроде. Но по смыслу — точно. Прямо хоть эпиграфом бери к этим нашим делам...
Зазвонил телефон. Костя снял трубку и вдруг оживился. Сказал: ждем — и аккуратно положил трубку на место. Пояснил:
— Шурочка звонила, сказала — есть новости. Едет. Отдыхайте пока, я позову
Ахмет не знал, что и в тюрьме бывают «наседки». Когда он после допроса вернулся в камеру, настроение у него было такое, что хуже, кажется, невозможно. Эта суровая и непробиваемая полковница нарисовала несколькими мазками впечатляющую картину его ближайшего будущего. Оно представлялось слишком зримо, чтобы можно было немножко отстраниться, подумать, прикинуть, ну хотя бы как в картежной игре, просчитать пару ходов вперед, не больше. Его охватило отчаянье, от которого, он понимал, будет только хуже, потому что, когда совсем плохо, мозги не варят. Надо заставить себя успокоиться, и уж как совсем невозможное — посоветоваться бы с кем... А с кем, с этим охранником, которого она называла контролером? Так он и поможет — волком глядит. Стоять! Вперед! — вот и все, что может.
Отчаянье давило и размалывало Ахмета тяжелым катком, и от него не было никакого спасения. Вот когда, понял он, легко и просто расстаться с жизнью...
Он метался по камере, стонал, выл, бил кулаками в кирпичные стены и не чувствовал никакой боли. Наконец устал и рухнул на холодный бетонный пол.
Ни есть, ни пить он не мог и, когда открылось дверное окошко и с той стороны он увидел алюминиевый чайник, заорал так, что контролер послал его длинно и забористо и захлопнул окно.
И вот уже перед самым отбоем, как говорили у него в части, в камеру не вошел, а скорее влетел от толчка в спину невзрачный, хиловатый мужичок. Он только обернулся на захлопнувшуюся дверь и погрозил ей костлявым кулачком. Потом негромко, но сочно выматерился и пошел устраиваться на нарах, разглаживая руками казенный матрас, напоминавший скорее плоскую короткую подушку. А завалившись, повернулся спиной к Ахмету и засопел, засвистел носом.
Ахмет, мечтавший о любом собеседнике, не знал теперь, что делать. Он вставал, ходил по камере, заглядывал, нагибаясь, в лицо спящего. А тот дрых, что называется, без задних ног, и плевать ему было с высокого потолка на то, что у соседа по камере кровавые уже круги перед глазами от напряжения мыслей качались. Полночи промаялся так Ахмет, а потом нервы не выдержали и отключили сознание. Он только успел положить голову на свой матрас, как почувствовал, что валится куда-то в пропасть, и это падение было таким долгим, что он устал ждать, когда, наконец, оно кончится.
Молодой организм все-таки взял свое, и когда Ахмет проснулся, то почувствовал, что вчерашние кошмары вроде отступили куда-то и можно было дышать, каток не так уже сильно давил на грудь и сознание.
Сосед сидел на нарах, по-восточному поджав ноги, и пальцем сосредоточенно копался в своих носках, представлявших одну сплошную дырку. Без всякого любопытства взглянул из-под лохматых бровей на Ахмета и просипел то ли прокуренным, то ли простуженным голосом: