— Это сделаем. И Колосенкова уберем, и снайпера, Ахмета поганого... Как же Коля промахнулся!.. А что ты говоришь-то про следователя?
— Я могу сказать сейчас только одно: это тебе не Жирнов. И коли взялся за лопату, до воды доберется.
— А если мы его?
— Смысл какой? Ты что думаешь, он один дело ведет? Их же там наверняка целая бригада. Не он, так другой. Только хуже будет, потому что тогда их подозрение сразу перейдет в уверенность.
— Евгений Николаевич, — вступил в разговор Селихов, — а помнишь, как в прошлом году Сучков хотел у нас Алену стырить?
— Помню, ну и что? — терпеливо ответил Никольский.
— Так вот, я подумал, что, если у этого нашего следователя имеется жена, или дочь, или еще кто- то из очень дорогих родных, можно было бы ему продиктовать некоторые условия, а? Такие, чтоб его не очень унизили как человека, но утихомирили малость в служебном рвении. А что, все мы, в конце-то концов, человеки.
— Хорошая мысль, — подхватил идею Брагин. — Женя, ты мне должен показать его.
А я о другом думал, — устало и как-то обреченно вздохнул Никольский. — Я думал, что тебе, убрав вот эти все свои хвосты, надо, Валя, на самое глубокое дно залечь, как ты говоришь. И год, а то и два, не высовываться. Место мы найдем. Можешь даже в Штаты слетать, развеяться, а потом отлежаться где-нибудь на Азорах или Канарах. И вообще, я вам скажу честно, устал я, мужики, от этих дел. Татьяне не могу спокойно в глаза глядеть, перед Арсеньичем тоже... Понимаете, не было у нас с ним такого договора. Да и эта сволочь получила свое. А на Молчанова уже дело завели. Один остался. Вот он!
Никольский подошел к книжному стеллажу, где почетно красовалась большая цветная фотография, на которой он был запечатлен рядом с Сучковым: оба улыбаются, в руках бокалы с шампанским. И лиловая надпись наискосок «Е. Н. Никольскому — с дружескими чувствами. С. Сучков». Столетней стариной пахло от этой фотографии, так много событий прошло с тех пор. Вынул ее Никольский из-за стекла, посмотрел и сунул обратно. Пусть стоит. Нет, рано он расслабился, потому что этот мерзавец еще жив. А пока он жив, нет покоя и кулаки все время непроизвольно сжимаются. А полностью отдаться делу в таком состоянии Никольский не мог. И значит, последний шаг еще не сделан. Пусть Валентин организует и это дело и — все. Крышка графу Монте-Крисго.
Вспомнив, Никольский сморщился, будто опять подкатила зубная боль. Дался им всем этот граф! Даже следователь, неглупый вроде человек, и тот не мог уйти от банальности!
Однако надо принимать окончательное решение. После убийства Омелько в «России» некоторые его функции взял на себя Селихов. Причем взял добровольно. Недаром же говорят: трудно только в первый раз, а потом привыкаешь. Поломал мужикам судьбы Афган проклятый! Как легко им стало убивать... А вот Арсеньич, он другой. Тоже имеет опыт, не дай Бог другому, и хорошо знает свое дело, но... предпочитает решать вопросы без крови. Разный, значит, все-таки опыт.
— Ну вот что, мужики, — решился Никольский. — У меня такое предложение. Следователя я вам, так и быть, покажу. Но номер не должен быть смертельным, чтоб без жертв. А что касается вот этого, — он кивнул на фотографию Сучкова, — то акцию проводим лишь в том случае, если не будет никаких сомнений, что не останутся следы. Если появится хотя бы малая неуверенность, немедленно все отменяем. Договорились? И — на дно. А кстати, как у тебя дела с двумя последними? — Он взглянул на Брагина.
— Замятин давно в Минске, можно считать — за границей. Его достать абсолютно невозможно — и физиономия, и документы, все другое. А сапер — в Душанбе, как договаривались. Нет, здесь проколов быть не может.
— Ну а кто же все-таки убрал Тарасюка, ты не выяснил?
— Понимаешь, Жень, грешил я, было дело, на Чечню. Потому что, как мне их авторитет сказал, наш, московский, были у Тарасюка крупные дела с Дудаевым — танкерный флот, оружие и прочее. Я думаю, могли на чем-то не сойтись, поссорились, вот и решение вопроса. Но авторитет поправил: дела остались. Значит, не было им никакого смысла убирать Антона этого. А что до нашего Коли, то авторитет обещал сам внутреннюю, свою разборку устроить. Конечно, они не правы. И он это признал.
— Ну, слава Богу, хоть здесь не прокололись.
— Но Валентину, — напомнил Селихов, — в любом случае еще надо решить вопросы с Ахметом и Колосенковым. Это, братцы вы мои, мины замедленного действия.
Да уберем! — с раздражением, как от надоевшей мухи, отмахнулся Брагин. — Не вопрос.
3
Слежку за собой Турецкий заметил не сразу. Голова была другим занята, и он в основном, привычно поглядывая в зеркальце собственной машины, тренированным глазом отмечал идущих за ним сзади. Но в последнее время этой машиной чаще пользовалась Ирина для своих разъездов, музыкальных уроков, прочих дамских дел, а Саша гонял на служебной, с Савельичем. Он хоть и зануда, но все новости знает и с ним не соскучишься.
Вот поэтому и не обратил внимания Турецкий, что за ними почти от самой работы пристроился синий «жигуленок» и никак не хотел отставать. Савельич его заметил давно, но сказал только тогда, когда они на эстакаду въезжали возле «Парка культуры».
— И чего это он привязался? — пробурчал себе под нос Савельич.
— Ты про кого, Алексей Савельич? — оторвавшись, от своих тяжких дум о таком хорошем человеке Никольском, спросил Саша.
— Да вон синяя «пятерка» на хвосте сидит.
Турецкий обернулся и увидел «Жигули» пятой
модели, выскакивающие вслед за их «Волгой» из- за потрепанного, со ржавыми крыльями и мятой правой дверцей «мерседеса», найденного наверняка где-нибудь на свалке за дальним бугром. «Жигуленок» ловко пристроился сзади, в машине Саша разглядел двоих. Ну вот и началось! А то что-то давно уже никаких ковбойских номеров не доводилось выкидывать.
— Алексей Савельевич, знаешь что, выкинь-ка ты меня на правой стороне, у «Азербайджана», я перебегу через дорогу в неположенном месте, а ты постой и посмотри, кто рванет за мной. Лады?
— Приключений на жопу ищем, — довольно проворчал Савельич. — Ну давай...
Он не стал делать крюк на Третьей Фрунзенской, чтобы выезжать потом на набережную, а проскочил чуть дальше и резко затормозил у «Радиотоваров». Саша мигом выскочил и, махнув рукой Савельичу, нагло попер через проспект, плюя на сигналы автомобилей. Заскочив в большой двор «красного дома», как он называл это здание с хорошей булочной на первом этаже, где всегда можно выпить чашку приличного кофе с булочкой, Саша забежал в первый же подъезд и стал ждать, погладывая туда, откуда только что прибежал.
Вскоре во двор вошел гуляющей такой походочкой парень лет двадцати с небольшим, неброский, серенький, сел на лавочку возле детской песочницы и, закурив, стал осматриваться.
Саша поглядел на него и понял, что можно попробовать. Достав пачку, он вышел из подъезда, демонстративно хлопнув дверью, чем фазу привлек внимание парня. И заметил, как тот будто подобрался для прыжка. Достав сигарету, Саша похлопал себя по карманам и независимой походкой пошел к парню. Тот явно насторожился. Подойдя почти вплотную, Саша попросил огоньку. Парень, сощурившись и пристально глядя на него, протянул свою сигарету.
Затянувшись, Саша посмотрел на парня с интересом, отпечатывая в памяти его «портрет», и спросил небрежно:
— Ищешь кого?
— Нет, — забегал глазами парень. — А тебе чего?
Грубовато у него получилось. За такой тон можно и по морде схлопотать. Но Саша не торопился.
— Да ничего, — пожал он плечами. — Просто я тут уже сто лет живу, всех знаю. А тебя в первый раз вижу. Смотрю — озираешься, будто ищешь или потерял кого?
Никого я не потерял! — Парень, конечно, растерялся от такого натиска, но пытался поправить свою растерянность грубостью. Нехорошо. Не тактично. И Саша решил придавить его окончательно: — Ты, что ль, в синей «пятерке» сидел? 28- 91, а? Или я обознался?
— Не знаю я никакой машины! — Лицо парня пошло красными пятнами. — Чего привязался? Прикурил — и иди себе!
— А у нас тут, во дворе, не грубят. Закон такой, понимаешь? Еще до твоего рождения принят. Иначе морду бьют. Но я не собираюсь тебя учить. Ты потом скажи своему хозяину, что я тебя сфотографировал, он поймет. А еще раз на хвост сядешь, так отделаю, что мама тебя родная не признает. Понял?
Саша не боялся никаких действий этого парня, потому что тот был совершенно определенно раздавлен. Да и физически не очень, надо сказать, крепок, если не обладает каким-нибудь особым, смертельным приемом.
Другого еще не знал Саша. Что своим ходом он сдвинул снежный ком, который, покатившись, вызвал медленно набирающую ход, но сметающую все на своем пути горную лавину. Однако комок этот, или, точнее, снежок, только покатился. А Саша, пожелав парню долгой жизни на радость маме, неторопливо пошел в глубину двора, оглядываясь на сидящего на лавочке парня. Тот не преследовал.
Преследовал другой, который медленно прогуливал маленькую собачку. Саша даже и не обратил внимания на этого сорокалетнего крепыша, при близком рассмотрении напоминающего Барона, каким он был изображен на тюремной фотографии.
Собаковод проследил, в какой подъезд зашел Турецкий, и спокойно, взяв собачку под мышку, зашагал прочь со двора.
Савельич, сделав крюк, по Хамовникам выскочил на набережную и из ближайшего автомата позвонил Турецкому домой.
— Чего ж ты не подошел? — спросил сердито. — Я ждал.
— Алексей Савельевич, а я же просил тебя только проследить, кто побежит за мной, и все. Паренек такой серенький, да? Видел я его и даже поговорил малость по душам. А чего ты-то волнуешься? Все в порядке.
— Это ты так считаешь. А мужика с собачкой ты не встретил, не поговорил?
— Ка-ко-ва мужика? — оторопел Саша — и точно! вспомнил. Шел по дорожке. — А собачка маленькая такая, да, Савельич?
— Как раз под мышкой таскать.