ся. Но и здесь, в Уйгууне, она ухитрялась то и дело трепать сестре нервы загулами и поздними возвращениями домой.
Пока был Владлен, Дарина вела себя тихо, но, когда с ним случилось несчастье, преград больше не существовало.
Тина тяжело вздохнула. Ей было отчаянно жаль Анну, она понимала, что та во всем случившемся винит себя, хотя на самом деле никакой и ничьей вины не существовало. Дарина жила так, как хотела, и это привело ее туда, куда привело. И единственное, что сейчас можно было сделать, это попытаться помочь ей вернуться, если такое возможно.
О таком исходе Тина предпочла умолчать, но в ее практике была пара случаев, когда ей не удавалось вытащить человека из секты, настолько глубоко в его сознание проникали идеи, пропагандируемые лидером.
«Но сейчас-то я в лепешку разобьюсь, – думала Володина, глядя на горько плачущую напротив подругу. – Я не могу себе позволить отступить или сдаться, если понадобится – буду держать эту дуру малолетнюю в подвале до тех пор, пока она обратно в разум не войдет. Потребуется – будем бить, что поделаешь. Но я ее верну, я не могу поступить иначе с Анькой».
Анна наконец выплакалась и, видимо, почувствовала себя лучше. Лицо ее приобрело легкий румянец, а влажные от слез глаза чуть смягчили выражение:
– Ты меня прости, Тинка, что я тут так рассыпалась…
– Скорее – разлилась, – хмыкнула подруга. – Но ничего, главное, тебе легче.
– Знаешь, не то чтобы легче… просто появился человек, от которого мне не нужно скрывать всю правду. Ведь даже Валерка знает только то, что на поверхности. О моей матери здесь вообще никто не подозревает, разве что Владлен… я ведь оплачиваю ей сиделку и отдельную комнату в доме инвалидов… но я не была у нее с того самого дня, как устроила ее туда, – призналась вдруг Анна, чуть наклонившись к столу. – Твоя мама мне позвонила, рассказала, что случилось, и я сразу полетела. И знаешь, кто мне во всем помог? Твоя мама, спасибо ей огромнейшее. Видишь, даже ты об этом не знала, – заметив удивление во взгляде подруги, слегка усмехнулась Анна. – А она со мной по всем инстанциям ходила, буквально за руку, я бы одна ни за что это все не провернула. И она же мне сказала: «А теперь все. Забудь все, уезжай. Бывают ситуации, когда денег вполне достаточно». И именно она периодически навещает мою мать там, в доме инвалидов, а потом звонит мне. Но приезжать она мне запретила. Я сперва думала, что это жестоко, а потом поняла – а ведь она права. У меня не было детства, не было юности – благодаря заботам моей матери. И могло не быть вообще никакой жизни. Я ее не бросила, я ее обеспечиваю – но и все на этом. Мне еще Дарина досталась. Так что все честно, все справедливо. Твоя мама – очень умная женщина, Тинка. Это она мне все объяснила. Вот и выходит, что без вашей семьи у меня вообще ничего бы в жизни не вышло.
– Давай вина выпьем, пока я крыльями тут не захлопала и перьями тебе все не засыпала, – улыбнулась Володина, стараясь замаскировать неловкость – ей было приятно то, о чем сказала подруга, но не хотелось, чтобы Анна рассыпалась в словах благодарности.
Вино оказалось терпкое, красное, отдающее полынью, и Тина даже зажмурилась от удовольствия:
– Блаженство…
– Слушай, Тинка… а почему ты ничего мне про Вовчика не рассказываешь? – вдруг спросила Анна, покручивая бокал в пальцах.
– А что про него рассказывать? – не совсем натурально удивилась Володина. – Работаем в паре, ты же знаешь.
Анна, прищурившись, смотрела на подругу и молчала так многозначительно, что Тина поежилась:
– Ну что?
– Ох, Тинка-Тинка, ты с годами так и не научилась врать. Чего тогда покраснела, если просто работаете? Он же тебе нравится. И это не без взаимности, насколько я понимаю.
– Ой, Анька… ну, права, права – мы… как бы это сказать… встречаемся – сильно громко, про любовь рано пока… В общем, иногда оказываемся в одной постели – так понятно? – и Тина схватилась ладонями за пылающие щеки.
Анна рассмеялась:
– Ты с годами вообще не изменилась, Тинка. Все такая же девочка-ромашка, хоть и в полиции служила. Удивляюсь, как ты сумела сохранить такую наивность и душевную чистоту, а?
Володина промолчала. Она старалась не принимать близко к сердцу всю ту грязь, с которой приходилось сталкиваться в работе, старалась сохранить веру в людей, чего бы это ни стоило, чтобы не ожесточиться. И роман с Вовчиком тоже оберегала от всех.
Добрыня же, хоть и выглядел совершенным мужланом, относился к Тине очень трепетно, старался порадовать какими-то сюрпризами и однажды даже влез к ней в окно гостиницы с букетом, хотя номер находился на четвертом этаже. Тина называла это «намеком на романтичность».
Рассказывая сейчас об этом Анне, она так и сказала:
– Понимаешь, намек? Только намек – как у некоторых женщин бывает намек на юбку, так и у некоторых мужчин – намек на романтичность. Вот и у Вовчика так же. Я знаю, что он стесняется, например, обнимать меня на людях – но при этом всегда держит за руку, и мне от этого куда лучше, чем, наверное, было бы от объятий.
– Это уверенность, Тина. Ты уверена, что, держа тебя за руку, он в любой момент и плечо тебе подставит, и грудью закроет. И это, как я теперь понимаю, куда важнее всех этих поцелуйчиков и прочего. Владлен такой… – Анна едва не произнесла «был», и Тина тоже это почувствовала, заметила, как споткнулась подруга, мгновенно замолчав.
– А Валера? Мне показалось из твоих разговоров…
– Да, но… понимаешь, это все не то… какое-то ворованное счастье. Словно я обманываю кого-то… хотя что значит – «кого-то»? Себя и обманываю, – вдруг произнесла Анна с горечью. – Если бы с Владленом это не случилось, я ни за что бы на Зотова не посмотрела с интересом. Ни за что! – повторила она ожесточенно. – И получается, что я его использую.
– Аня, ты странные вещи говоришь. Такое впечатление, что для тебя «любовь» равно «страдания», и только в этом случае ты считаешь себя полностью счастливой. Владлен прикован к аппарату, но ты продолжаешь его любить и любой шаг в сторону считаешь предательством. Но подумай здраво – ведь врачи сразу не дали ни единого шанса на его выздоровление. Ты ведь знала, что он никогда уже не станет прежним, знала сразу, с первого дня, хоть и не верила. Но то, что ты осталась рядом с ним, кажется тебе правильным, и это наверняка так, но подумай, Аня, нужно ли продолжать это? – Тина понимала, что сейчас говорит довольно жесткие вещи, но не сказать тоже не могла, надеялась, что Анна услышит и поймет ее так, как нужно. – А Валерий здоров и полон сил, и ты запрещаешь себе поэтому его любить – так, как тебе бы хотелось, и так, как он того заслуживает.
Анна подняла на нее глаза, вновь наполнившиеся слезами.
Тина сейчас озвучила именно то, о чем она сама постоянно думала долгими ночами, лежа в огромной пустой кровати в не менее пустом доме.
– Чувствую, пора по койкам, – произнесла, глядя на нее, подруга. – На тебе совсем лица нет. Давай о делах завтра поговорим, идет?
О делах с утра поговорить не получилось. Анна, почему-то вставшая в шесть утра, принимала душ, когда раздался звонок, и голос Сагитова сообщил, что ночью в своей квартире повесился Артем Строкин.
Сначала Анна даже не сразу поняла, о чем речь, выключила воду и переспросила, заматываясь в полотенце:
– Тимур, что случилось?
– Ты меня не поняла, что ли? Строкин, говорю, повесился! – рявкнул в ответ Сагитов, и Анна едва не уронила трубку в ванну.
– Как… как это… как это могло… случиться? – еле выдохнула Анна, садясь на бортик и прикладывая ко лбу мокрую руку.
– А черт его разберет! Но только что позвонили мне из полиции, попросили подъехать. Подъехал – а тут… висит, понимаешь, вместо люстры, язык на плече, сам уже синеть начал…
Анна почувствовала приступ тошноты и головокружение, схватилась рукой за бортик ванны и пробормотала:
– А сам ли…
– Вот и я так подумал! – тут же подхватил ее мысль Тимур. – И даже вопрос такой задал эксперту.
– Ну?
– Что – «ну»? Пока рано о чем-то говорить, в полиции настаивают на версии о самоубийстве, это как раз понятно – ничего искать не надо, а мне сдается, все было несколько иначе – в свете того, что с Анжелой случилось. Но не говорить же об этом полицейским.
– Да, ты прав, об этом лучше не надо. А с экспертами если…
– Да уж догадался. Сделают нам экспертизу без протокола, я договорился. Нам-то нет разницы, что напишут в свидетельстве о смерти, но правду узнать неплохо бы. Может, какие-то ниточки зацепим.
Анна слушала его молча, но в голове у нее крутилась мысль о том, что странные смерти Анжелы и Артема как-то связаны между собой, и Тимур прав – если они смогут нащупать эту общую нить, то поймут, кто может быть причастен. И что-то ей подсказывало, что все происходящее связано с ее недавним отказом от слияния с «АлмазЗолотоИнком».
– Тимур, а ты не думаешь, что есть связь между… – начала она, но Сагитов резво перебил:
– Думаю. Но по телефону об этом говорить тебе не советую. Давай встретимся в городе и обсудим.
– В конторе?
– Нет, Аня, не в конторе. Ты ж не маленькая, да? Жду тебя на въезде под стелой, там решим, куда двигаться.
– У меня Тинка в гостях, – вспомнила Анна, но потом решила: – Ничего, пусть спит, еще рано. Успею вернуться. Все, жди, я через пятнадцать минут выезжаю.
– Сама за руль не садись! – предостерег Сагитов.
– Поняла… – В сложившейся ситуации совет Тимура уже не выглядел лишним или смешным, и Анна твердо решила больше в одиночку из поселка не выезжать.
Сагитов ждал ее на въезде в город, у большой стелы с надписью «Уйгууна», которая по ночам подсвечивалась цветными лампами и напоминала северное сияние.
Он курил, облокотившись на капот джипа, и то и дело посматривал на проносившиеся мимо машины.
Анна попросила водителя припарковаться рядом и вышла, надев черные очки – светило яркое солнце.
– Ну, слава богу, что долго так? – спросил Тимур, выбрасывая окурок.